C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
III. А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 1. ВОРОШИЛОВСКИЙ СТРЕЛОК

Все прошло

Все пройдет, как с белых яблонь дым.
С.А.Есенин

На первый взгляд странным выглядит отрицательное, даже враждебное отношение Игоря к таким явлениям, как коллектив и коллективизм. Казалось, откуда бы ему взяться? Везде, куда ни глянь, эти явления носили исключительно позитивный характер. Колхоз – коллективное хозяйство, коллективизация, творческий коллектив, трудовой коллектив, коллектив, коммунистического труда, коллектив художественной самодеятельности, коллективное руководство страной – родное Политбюро, и вообще любая группа советских людей, совершающих что-либо общественно полезное. Для отрицательных групп применялись другие понятия: клика, банда, кодла, хунта, стая, свора. Можно и еще вспомнить.

И вот, подишь ты, молодой парень, родившийся и выросший в советской семье, а не какой-то беспризорник, учившийся в нормальной советской школе и нормальном советском техникуме, прошедший армию, окончивший московский ВУЗ, один из лучших в стране, читавший книжки, "инженеров человеческих душ", где о коллективизме - только хорошо. Все отрицательное называлось иначе. Да что там - пионер, комсомолец, член партии и все такое.… Причем он не был тайным антикоммунистом, показывавшим Советской власти кукиш в кармане. Наоборот, он был убежденным сторонником коммунистической идеи, в партию вступил по зову сердца и оставался ее членом до конца: не сжег и не выбросил свой партбилет. Он его хранил, полагая, до лучших времен. И вдруг такое! И это притом, что коллективизм считался важнейшим принципом социалистического образа жизни. Горбачева он считал политической проституткой, выродком, предавшим партию, вознесшую его к вершине власти. В основном за Перестройку. Он считал, что она прервала его пусть и медленную, но уверенную карьеру. Он надеялся через несколько лет стать начальником главка, а вместе с этим причитающиеся блага: квартиру соответствующего уровня, персональный автомобиль, спецполиклинику, ну и авоську со всем, что в ней, а в конце – персональную пенсию союзного значения. И вдруг все рухнуло. Ельцина же он считал – проходимцем, бандитом с большой дороги, который ради власти и обогащения развалил, при попустительстве Горбачева, великую страну – Советский Союз.

Отвращение к коллективизму и коллективу было у него не на понятийном, убежденческом уровне – понятия и убеждения меняются, проходят: демократы становились монархистами, коммунисты – фашистами, атеисты – религиозными фанатиками, т.д. У него же это было на уровне подсознания.

Где ж его угораздило подцепить такую хворь?
Заразных мест было полно, хоть отбавляй.

Для него сначала это была коммуналка - коммунальная квартира: "система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная". Комнаток было, слава Богу, не тридцать восемь, но дюжины полторы, как минимум набиралось, но одна всех кухня, уборная и раковина для умывания. Общий на всех электросчетчик. Дом раньше принадлежал богатому купцу. Сын его, пожилой и немощный, тихо доживал свои дни в одной из комнат своего бывшего дома, ни на что не жалуясь и ни на что не претендуя.

Семейство Игоря в этой "вороньей слободке" было на привилегированном положении. Оно занимало две комнаты, расположенные, правда, в разных концах дома. В одной, просторной, светлой, в два окна, с лепным потолком, у хозяев она была гостиной, размещались его родители с малышами. (У Игоря был отчим, а малыши были детьми его и его матери.) Ее стены были побелены и на них накатан трафарет. Дверь была филенчатая, двустворная, с медной ручкой, пол паркетный, который они натирали мастикой, на полу был постелен ковер, красивый, считалось, что персидский, но с дефектом - в одном углу была дыра: прожгли или крысы проели. Он достался им вместе с комнатой от прежних жильцов, которые оставили его за ненадобностью. Никелированная кровать с пружинной сеткой и блестящими шишечками на спинках – мамина гордость. На стене у кровати - плюшевый коврик с оленями, у детской кроватки (малыши спали вдвоем на одной) – такой же, но с лебедями. Круглый стол под бархатной скатертью, красный абажур с кистями, этажерка с несколькими книгами, патефоном и стопкой пластинок в потрепанных конвертах, шифоньер с зеркалом в створке. Тюлевые занавески на окнах - в то время большая редкость. В углу печь в изразцах, которую в холодное время топили. Для этого отчим раздобывал уголь. В общем, все, по сравнению с другими, очень даже прилично.

Но Игорь в этих апартаментах был редким гостем, только если что-нибудь нужно было сделать. Обитал же он во второй комнате - узкой, длинной и мрачной с небрежно оштукатуренными стенами. Ее узкое окно, выходило на глухую кирпичную стену соседнего дома, так что солнце в нее не заглядывало. Прежним хозяевам она служила кладовой.

Здесь обстановка была скромной, скромней не бывает. У окна стоял топчан. На нем Игорь спал. Вплотную к нему был втиснут старый дощатый стол, который, возможно, помнил прежних хозяев дома. На нем он делал уроки или что-нибудь мастерил. Сидеть приходилось на постели, но для того, чтобы сесть, нужно было поднять ноги над постелью, а затем спустить под стол. Это были его апартаменты. Остальная же часть комнаты являлась местом общего пользования для их семейства. У входа, на ящике из-под артиллерийских снарядов, стояли примус, керогаз и стол, на котором готовили, а иногда и ели. После одного из столкновений на общей кухне мама предпочитала туда ходить реже. На стенах висели тазы, корыто, детская ванночка. Здесь же купали малышей, да и сами порой мылись: в баню то ходили только по субботам. Мама устраивала стирки с кипячением, для чего на керогаз ставила двухведерную "выварку" – бак из оцинкованного железа. Тогда в комнате было не продохнуть. Зато она имела полное основание не участвовать в уборке кухни.

Никаких средств отопления в этой комнате не было. В холодное время она согревалась только тем, что в ней во время готовки горели керогаз и примус, а также теплом от общей кухни, расположенной вблизи. Поэтому Игорю часто приходилось сидеть в пальто. Иногда он для сугреву зажигал керогаз, за что выслушивал нарекания от мамы за то, что он без нужды жжет керосин.

Их семья в ней тоже хранили свои припасы: мешок картошки, корзинка с луком, банка с керосином, кое-что еще по мелочам. Вкусные вещи они предпочитали держать у себя. Как-то он вошел, увидел лежавшую на столе плитку шоколада и, не долго думая, он сунул ее в карман – не убьют же. Ему ничего не сказали о пропаже, но мама этот случай не забыла и припомнила ему через несколько лет, когда он приехал к ним на каникулы после года учебы в техникуме. Жили они тогда уже в другом месте, после неудачной попытки развода и раздела имущества и детей.

Однажды поздно вечером, Игорь уже лег спать, мама подсела к нему и без объяснений потребовала вернуть якобы украденную им старинную пятирублевую золотую монету. От неожиданности он растерялся. Какая монета, почему? А, опомнившись, и поняв, что она обвиняет его в воровстве, стал уверять, что он ничего не брал и даже не видел никакой монеты. Но мама стояла на своем. Она была уверена, что это его рук дело. Больше некому было взять, и добавила, что он (Игорь) всегда был нечист на руку. Тут-то она и припомнилась ему та злосчастная шоколадка, чтоб ей (шоколадке) пусто было.

Так и не оправдавшись, он уехал раньше времени и больше на каникулы к ним не ездил, чем, видимо, окончательно убедил дорогую мамочку, что монету похитил именно он. Посетил он их, и то не на долго, только после службы в армии. Но и тогда, пробыв неделю, почувствовал себя неуютно и уехал на завод, где работал перед армией. Ему пообещали, что возьмут на прежнюю должность и дадут комнату в общежитии молодых специалистов.

Утром к уборной и умывальнику выстраивалась очередь. Сколько раз Игорю приходилось идти в школу неумытым, а нужду справлять по пути в подворотне или под забором.

Одно время пацан лет восьми по имени Сережка повадился подолгу сидеть в уборной. Закроется и сидит.

- Сереж, скорей!- просил его, в конце концов, тот, кому становилось невмоготу.

- Сереж, Сереж. Какаю",- ворчал он, кряхтя, и выходил.

Он так прятался от родителей, которые заставляли его каждую свободную минуту играть на аккордеоне: Отец привез с войны, так не пропадать же инструменту. Они и в музыкальную школу его определили. Но каково было соседям постоянно слушать его пиликание! Но труды не пропали. Когда парень подрос, а отец умер от туберкулеза, он аккордеоном смог зарабатывать на пропитание себе и больной матери: играл на свадьбах и других торжествах, пока не спился.

Издерганные прелестями совместного быта соседи постоянно, даже когда в этом не было нужды, выясняли отношения, где кому ставить примус, кому убирать места общего пользования и кто больше нажег электричества. Порой выяснения переходили в потасовки и скандалы, перераставшие во вражду. Проходило время, причина скандала забывалась, а вражда оставалась. Из-за нее угроза ругани была хронической, перерастала в привычку, насущную потребность населенцев, особенно женской части.

Игорь мечтал вырваться из этого коммунального рая хоть к черту в зубы. Однако мечты остались мечтами, поскольку оттуда он угодил прямехонько в техникумовскую общагу, которая оказалась не лучше. Двенадцать человек в не очень большой комнате. Из вчерашних семиклассников городских было только двое вместе с ним, остальные выросли в селе и были непривычны к обитанию в городских условиях - "с топором на паровоз бросались" (шутка). Были среди обитателей комнаты и великовозрастные мужики, отслужившие армию или успевших поработать. Разрыв в возрасте между самым младшим и самым старшим был более пятнадцати лет.

Самым старшим по возрасту в группе и в комнате был Владимир Иванович Дердиященко. Появился он уже на втором курсе, пришел из академического отпуска по болезни. Был он значительно старше всех. Пришел он в середине сентября, когда занятия были в самом разгаре. Вид у него был странный. Круглую, стриженную под ноль голову от макушки до брови пересекал шрам. Бровь от этого поднялась кверху, придав лицу выражение постоянного удивления. Одет он был в офицерскую гимнастерку с офицерским ремнем и портупеей, холщовые штаны непонятного цвета и белые спортивные тапочки.

Но не это удивило их, а то, как повел себя новый коллега. Войдя в комнату, он, не поздоровавшись, спросил, где его кровать, хотя это и так было понятно, поскольку она была даже без матраса. Затем он сложил на сетку свои пожитки и, прежде чем отправиться к кастелянше за постельными принадлежностями, открыл свой видавший виды явно не отечественного производства чемодан и бережно переложил в прикроватную тумбочку не мыло, зубную щетку, зубной порошок и бритвенные принадлежности, а несколько детских игрушек. Присутствовавшие это заметили, но не придали значения – может подарок приготовил человек. Но когда перед отходом ко сну он их оттуда извлек и принялся играться, не обращая внимания на окружающих, решили однозначно, что новый сосед не в своем уме. К сожалению, это оказалось правдой.

Владимир Иванович окончил войну лейтенантом и потом служил в военной комендатуре какого-то города в Германии. Там, в знак признательности за освобождение от гитлеризма, кто-то ударил его чем-то тяжелым по голове. В результате он оказался в госпитале. Когда рана на голове зажила, выяснилось, что лейтенант подвинулся рассудком. Его демобилизовали по инвалидности. На гражданке он женился и даже произвел на свет дочь, которую очень полюбил.

Поступил в техникум. Первое время учеба давалась ему легко, поскольку благодаря исключительной памяти он повторить все, что говорили преподаватели слово в слово, вплоть до шутливых выражений, которые они себе позволяли. В результате первый курс он завершил только с отличными оценками, и ему была назначена повышенная стипендия. Но травмированный ум не выдерживал нагрузки. Уже первый семестр второго курса он провалил полностью и встал вопрос об его отчислении. Эта новость возмутила Владимира Ивановича и он, не долго думая, ворвался в кабинет к директору, взял со стола графин с водой и сказал потрясенному директору, что если его отчислят, то он его убьет, и ему за это ничего не будет. После этого случая его упрятали в психушку.

Когда, подлечив, его выпустили (а чего его держать, тихого и безобидного?), оказалось, что жена от него ушла – уехала в неизвестном направлении и забрала дочь. Он остался совсем один – ни кола, ни двора. Помыкавшись, он решил продолжить образование и вернулся в техникум, в котором учился до болезни. Его, естественно, приняли. Так он оказался в группе Игоря. Но и в этот раз долго учиться ему не довелось. Неожиданное потрясение привело к рецидиву.

Дело было весной. Как-то Владимир Иванович явился довольно поздно. Такое случалось не часто. Обычно после занятий он шел прямо домой. Был возбужден и даже расстроен. Выпив залпом стакан воды, он вдруг стал говорить крамольные вещи. Оказалось, что он пришел с партийного собрания (он был членом партии), на котором читали закрытое письмо ЦК о культе личности Сталина и пересказывал услышанное, повторяя слова и выражения слышанного им. Неожиданно он замолчал, упал лицом в подушку и забился в судороге… Скорая помощь забрала бедолагу, а утром кастелянша собрала и унесла его пожитки…

Следующим по возрасту был Миша Бочков. Ему тоже довелось повоевать: подростком он попал в партизаны, а когда в их места пришла Красная армия, то отряд влился в ее ряды и двинулся на запад. Так Миша дошел до Кенигсберга.

В конце войну ему было только семнадцать - для мирного времени еще непризывной возраст. Но, несмотря на это, его оставили в армии. После достижения им призывного возраста, ему пришлось отслужить и положенный срок. В результате в общей сложности он провел под ружьем на срочной службе почти десять лет.

Был он местным. В общежитии жил из-за разлада с отцом, который приревновал его к молодой жене. Возможно и не без основания, поскольку в то время его жизненным принципом было: “Всей водки не выпьешь, всех баб не пере…шь, но к этому стремиться надо”. Но это до поры до времени: на третьем курсе его укротила студентка по фамилии Хрущ, которая не только женила его на себе, но и затолкала к себе под каблучок. В результате, пить он перестал вообще, завязал, и на женщин, кроме Хруща - ни-ни.

Плохо подготовленный к учебе, многое забывший, а многое и не знавший (не исключено, что при приеме ему дали поблажку), но толковый и въедливый, он ко второму курсу смог стать вровень с большинством, обойдя многих вчерашних школьников, особенно тех, кто учился в сельской школе. В группе он пользовался непререкаемым авторитетом за здравость суждений и справедливость.

Были два закадычных друга-приятеля - Толики Торшин и Шлёнкин. Две тупые бестолковые горы мышц с обостренным самомнением. Они пришли в группу на втором курсе, одновременно с Владимиром Ивановичем, после четырех лет службы на флоте. До этого они учились в другом техникуме, но он был ликвидирован, и им предложили продолжить учебу у них.

Несмотря на, казалось бы, большую дружбу, однажды эти приятели, находясь в сильном подпитии, показали взаимную вражду. Они жестоко дрались, проклиная друг друга и припоминая что-то из прошлого. А поскольку оба были необычайно сильны, а хмель еще более усилил их мощь, то унялись они только когда измотались.

Эти друзья-приятели пользовались успехом у прекрасного пола, и любили посвящать в это молодежь в подробности: "как он ее", "как она его". Пацаны их слушали, Игорь в том числе, развесив уши.

Ничем больше эта парочка себя не проявила.

Костя Шестаков тоже пришел в группу на втором курсе и тоже после армии. Но он был свой. Его призвали из их техникума. Это был вдумчиво-задумчивый парень, в очках с толстыми стеклами, без которых вообще ничего не видел, каждую свободную минуту читал, в основном классику. Но он был подвержен скрытому буйству, которое проявлялось, когда его будили. Будившего он мог ударить, даже если сам просил его разбудить. Однажды он с такой просьбой обратился к Игорю. Зная такую склонность Кости, как только Костя пробудился, он кинулся наутек. Тот следом. Пришел в себя он только на улице, на снегу в нижнем белье и босяком. Причину этому он видел в том, что во время войны их дом был разбомблен, и он больше суток провел под развалинами. А еще, неизвестно из-за чего, он ненавидел милиционеров и когда выпивал больше некоторой нормы, то принимался их искать, чтобы за что-то расквитаться. На этом он и погорел: за приставание к милиционеру в пьяном состоянии он в числе первых получил пятнадцать суток по принятому тогда закону о мелком хулиганстве. Закон вступил в силу в декабре, поэтому Костю стали называть “декабристом”, чем он очень гордился. От более жестокого наказания его спасло то, что он хорошо учился. Его взяли на поруки, а он пообещал, что до конца учебы спиртного в рот не возьмет. Обещание он выполнил, даже на выпускном вечере пил только лимонад.

Среди молодых ребят выделялась парочка – Ксенофонт Цимбалистый, сын сельского священника, и Иосиф Романенко, сын председателя колхоза. Выделялись они тем, что всегда были при деньгах – обедали с пивом, даже заглядывали в ресторан. Имели они дело с женщинами или нет, неизвестно, но постоянно хвастались своими победами. Однажды кто-то заглянул в тумбочку Ксенофонта и обнаружил там несколько презервативов и предложил над ним подшутить: ночью, когда он спал повесить над его головой парочку этих изделий, наполненных водой. Так и сделали. И легли спать, надеясь утром, проснувшись, понаблюдать его пробуждение. Но дожидаться утра не пришлось. Не прошло и часа, как все были разбужены истошными причитаниями Ксенофонта. Эффект превзошел все ожидания: через некоторое время вода стала просачиваться через растянувшуюся резину и капать ему на голову. Пробудившись от такой капели, он в темноте сорвал висевшие над ним баллончики с водой и оказался совсем мокрым. Все же остальные хохотали так, что, несмотря на поздний час, проснулись жильцы в соседних комнатах. А однажды он отсутствовал весь день, прогулял занятия, что строго возбранялось, и появился довольный и счастливый только поздно вечером. Оказалось, что он с утра до вечера был в кино, записывая слова песни "Из-за вас моя черешня".

Эти два приятеля, несмотря на тупость, школу окончили отлично и в техникум поступили без экзаменов. За их отличными оценками не было ничего, кроме родительских денег и положения, поэтому, не имея знаний и не приученные к серьезной работе, учились они неважно, списывали у других, а большую часть домашних заданий и чертежи им за деньги делали старшекурсники. Но это не спасло. Первую же экзаменационную сессию они оба благополучно завалили, и только их и видели.

У одного паренька из молодых, тихого и неприметного, были полипы в носу, из-за чего он во сне громко храпел, мешая спать остальным. Его толкали, он просыпался и замолкал, но как только засыпал, все начиналось снова. Когда надоедало вставать, чтобы его разбудить, в него бросали спортивные тапочки. Эффект был тот же: получив шлепок – проснулся и затих, заснул – опять захрапел. Утром он разносил тапочки по местам. Но однажды он так всех достал своим храпом, что его кровать вместе с ним тихонечко подняли и отнесли в умывальную комнату, да там и оставили. Можно представить его потрясение при пробуждении или удивление тех, кто пришел умываться до того.

Каждый вносил свою долю в обстановку в комнате, из-за чего она всегда была суетной: один что-то учил вслух, другой варил на электроплитке макароны, третий пришел “веселый” и ему хотелось петь. И так все двенадцать. Свет в комнате обычно горел далеко за полночь, поскольку всегда находился кто-нибудь, кому нужно было что-то сделать.

Для поддержания порядка, общения с администрацией, да и вообще быть козлом отпущения, в комнате должен был быть староста. Уборщица следила за порядком только в местах общего пользования, а если в комнатах было неубрано или наблюдался какой-нибудь другой непорядок, то она доносила об этом коменданту общежития, отставному полковнику по фамилии Безрукавый, личности во всех отношениях примечательной. Высокий, широкоплечий, худой, без одного глаза, с изуродованным шрамом лицом. У него еще была повреждена нога: он хромал и ходил, опираясь на палку. Носил он поношенный китель со следами погон и с дырками от орденов, был он одинок. Семья его погибла во время войны. За глаза его все называли "товарищем Б".

Старост товарищ Б еженедельно собирал на оперативки и устраивал им разносы. Сначала он разносил вообще, для порядка, потом конкретно, поименно называя, поименно называя тех, кто проштрафился за время, прошедшее с прошлого собрания. При этом он кричал так, будто поднимал в атаку полк. Со старостами девичьих комнат (женское крыло общежития имело отдельный вход, туда мужчин не пускали), он проводил оперативки отдельно. Там он держался галантно, как и подобает истинному офицеру вести себя с дамами, при этом часто выдавал перлы, достойные анекдотного поручика Ржевского. Они ходили по техникуму и за его пределами.

Игорь был удостоен чести лично познакомиться с грозным комендантом в первый же месяц своей учебы. Знакомство состоялось при весьма неблагоприятных для него (Игоря) обстоятельствах. Однажды молодежь в их комнате расшалилась – дети, что с них взять? Кто-то в кураже швырнул в дверь нож, да так, что тот в неё воткнулся. На беду рядом оказался второкурсник из возрастных. Привлеченный шумом и ударом ножа в дверь, он заглянул в комнату, чтобы призвать расшалившуюся молодежь к порядку, увидел воткнувшийся в дверь ножик, спросил фамилию стоявшего ближе всех к двери Игоря, вздохнул и, ничего не сказав, удалился. Поскольку он был таким же, как и они, учащимся, только годом старше, его визиту никто не придал значения. Они не знали, что это был один из активистов товарища, информирующий его о делах и разговорах в общежитии.

Когда несколько дней спустя Игоря срочно потребовали к коменданту, не зная, чем вызван вызов и не чувствуя за собой никаких прегрешений, он, тем не менее, к комендантскому кабинету-коморке подошел чувствуя дрожь в коленках. Постояв перед дверью с минуту в нерешительности, он робко постучал.

- Входите,- донеслось из-за двери.

Игорь вошел. Поскольку комнатка, приспособленная под кабинет, была маленькой, то, войдя, он оказался непосредственно у стола, за которым сидел товарищ Б и перочинным ножом ковырял в будильнике. За занавеской стояла кровать, на которой он спал.

Не отрываясь от своего занятия и не подняв головы, он спросил:

- Чего нужно?

- Вызывали меня,- сказал Игорь и назвался.

- Так это ты бандитизм разводишь? Сколько тебе лет.

- Пятнадцать,- ответил Игорь, накинув полгода.

- А я подумал, что двенадцать,- сказал комендант таким тоном, будто в двенадцать разводить бандитизм еще можно, а в пятнадцать не моги.

Игорь стоял ни жив, ни мертв.

- Ножами, значит…, - в этот момент в будильнике что-то щелкнуло, зашипело, и из него вылезла пружина.

- Ничего не получается,- вздохнул грозный комендант и отложил будильник в сторону.- Так что же прикажешь мне с тобой делать. Испортил дверь… Ее к началу учебного года, к твоему приходу, покрасили… А если бы кто вошел? Что тогда?- продолжал он с металлом в голосе,- Смертоубийство?

Игорь молчал. Говорить, что не он бросил в дверь нож, не имело смысла. Тогда нужно будет назвать, кто… Ябедничать?

- Ты понимаешь, что я могу тебя выселить из общежития. Родители твои смогут платить за то, что ты будешь снимать жилье?

Игорь отрицательно покачал головой, осознавая весь ужас своего положения.

- Я навел справки. Ты отлично сдал вступительные экзамены. О тебе хорошо отзываются преподаватели,- голос его зазвучал тише и в нем уже меньше слышался металл. У Игоря появилась надежда, что не все так плохо.- Поэтому на первый раз я тебя прощаю. Но смотри. Еще раз попадешься, пеняй на себя. Вышибу в тот же день,- сказал комендант ласково и вновь принялся за будильник.

- Больше такого не будет,- проблеял Игорь и продолжал стоять, не зная, что будет дальше.

- Ну, чего стоишь? Проваливай, пока я не передумал.

Так Игорь впервые столкнулся с доносом. Сколько их еще будет…

Поскольку товарищ Б жил в общежитии, то мог появиться в любое время. Войдя, он, ничего не говорил, только оглядывал все и всех своим единственным глазом, палкой указывал на замеченные непорядки и уходил. Он ничего не забывал и через день-другой проверял устранение. Не устранили - пеняйте на себя. Однако, при всей его крутости, был только один случай, когда он выселил студента из общежития. За воровство!

Его боялись, уважали, за глаза посмеивались, и в то же время любили. Когда во время одного утреннего обхода своего "хозяйства" он упал замертво, умер от внезапно сдвинувшегося осколка, то не только население общежития, но весь техникум был в шоке.

Итак, населению комнаты нужно было определиться со старостой. Вначале первого курса, когда еще ничего не было известно, пожелавшего стать старостой нашли без труда. Сам вызвался. Но в конце первого курса этого добровольца отчислили за неуспеваемость, а другого не было. Тогда решили выдвинуть эту должность на кого-нибудь из молодых принудительно. Как-то так получилось, что одним из кандидатов оказался Игорь, а его соперником и товарищем по несчастью - Вася Обуховский, сельский парнишка.

Поскольку оба они были одногодками и примерно равными физически, то предполагалось, что право отказаться получит победитель в честной силовой борьбе. Остановились на самом простом виде борьбы – когда соперники, поставив локти на стол, сцепляют руки, пытаются пересилить друг друга и прижать руку соперника к поверхности стола.

Вася вырос в селе, естественно больше занимался физическим трудом и в силовом единоборстве мог иметь преимущество, Игорь уже два года занимался гантелями. Поэтому силы оказались равными, и получасовое единоборство не выявило победителя. Тогда им предложили побороться и тот, кто окажется задвинутым под кровать, и будет старостой. Игорю такое бурсацтво не нравилось, но еще сильнее ему не нравилось стать старостой. Соглашаясь такую на борьбу, он был уверен в своей победе, и не потому, что считал себя сильнее, а потому, что очень не хотел занять эту должность. Он знал, что если даже будет очень стараться, в комнате порядка не будет, и тогда ему, поскольку он будет крайним, самому придется его наводить.

Зрители, чтобы не мешать борьбе, забрались на подоконники и тумбочки и замерли в ожидании – что же будет? Арбитр, Миша Бочков, хлопнул в ладоши, и началось… Уже на первой минуте борьбы стало понятно, что идея неразумна, поскольку могло произойти не только членовредительство, что само не желательно, но и разгром комнаты. Арбитр борьбу остановил, и стали думать и гадать, как быть: ведь завтра на оперативке должен присутствовать их староста. В противном случае товарищ Б назначит первого, кто попадет ему на глаза и, конечно, кого-нибудь из старших.

Неожиданно Вася согласился занять эту должность, но только на один год и при условии, что его требованиям будут подчиняться неукоснительно. Он даже прошел по кругу и спросил у каждого согласия. Несогласных не нашлось. А еще он сказал, что ему потребуется заместитель, которого он выберет себе сам. Полагали, что он остановится на Игоре, своем партнере по борьбе, но он, к общему удивлению, выбрал Костю Шестакова. Тот согласился.

Первое, что Вася сделал, так это подрядил всю комнату на уборку картошки для частника. Оплата - каждый десятый мешок им. В результате ударного воскресного труда под каждой кроватью появился мешок общей картошки. Комендант при обходе, уловив в комнате запах овощехранилища, приказал немедленно убрать, но, поразмыслив, выделил им для хранения закуток в подвале общежития. Не выбрасывать же добро.

В поддержании порядка Вася проявил диктаторство и добился подчинения всех, не взирая на лица. Если, раньше поевший мог оставить после себя на столе грязную посуду, в расчете на то, что если она кому-то понадобится – помоет сам, а если будет мешать – уберет, то теперь она всегда была чистой и стояла на полке в шкафу. Высшей справедливостью при этом был "морской закон" – это когда моет посуду и убирает со стола тот, кто последним закончил трапезу. Комнату стали убирать ежедневно в последовательности расположения спальных мест, все, кроме старосты и его зама. Пол всегда был подметен, а в субботу вымыт. Мыл его тот, кому на этот день выпало дежурство. Справедливо. Свет в комнате стали гасить ровно в двенадцать, не минутой позже. А если кому-то нужно было позаниматься после полуночи, то для этого его стараниями поставили столы в коридоре и улучшили освещение. Даже курить стали выходить в коридор. И всего он добился шутками и прибаутками, любил цитировать “Энеиду” Котляревского. Любопытно то, что, через год, когда Вася, как и обещал, сложил с себя полномочия старосты, все вернулось на круги своя: грязная посуда на столы, курение в комнату, правда, свет в комнате гасился ровно в полночь пол Гимн Советского Союза.

Как бы ни было, но жизнь в техникумовской общаге была для Игоря очень тягостной все четыре года учебы. Но отдыха не получилось потом. В заводском общежитии у него в комнате был только один сосед, и между ними было полное взаимопонимание. Через год его призвали в армию. А там казарма, в которой вместе жили уже не двенадцать человек, а две сотни. Вот когда жесточайшему испытанию подверглась его неприспособленность к жизни в коллективе. От него ведь было некуда деться ни днем, ни ночью. И Игорь это испытание не выдержал. Оно вызвало серьезное расстройство его здоровья. Точнее он не выдержал бы. Спас его счастливый случай. Но об этом позже.

При техникумовском образовании и опыте работы мастером на заводе, ему не составило бы труда занять сержантскую должность, а с ней и некоторую возможность определять свое существование. Но тогда ему пришлось бы командовать людьми, работать с коллективом, а у него к этому не лежала душа. Он, конечно, мог бы, но ему пришлось бы делать это через силу, как на заводе, когда он работал мастером. Но в том случае у него не было выбора.

В институте ему, а точнее всем троим, кто делили с ним комнату, повезло. Вышло так, что их жизненные интересы совпали, получилась своего рода группа интересов, целью которой была учеба. В этом кругу они помогали и поддерживали друг друга. Все, что выходило за этот круг, они старались держать при себе, не навязывая вольно или невольно своим соседям. И все же, как только Марина приоткрыла Игорю возможность жизни в иных условиях, он почувствовал, что дальнейшей жизни в общаге он не вынесет. Вот еще, почему он так бросился в женитьбу с ней, хотя в душе понимал, что не все ладно. Надеялся, что утрясется, стерпится, слюбится. Ведь браки по расчету бывают счастливыми чаще, чем браки по любви, ибо там люди заранее знают, на что идут.

Не утряслось, не стерпелось и не слюбилось!

По-разному на разных людях отражается жизнь в скученности, будь то коммуналка, общежитие или солдатская казарма. У многих (возможно, у большинства) в результате этого развивается чувство локтя, стремление быть в массе, гуще событий, быть как все, создает стадное чувство. Для них коммуналка, колхоз или казарма становятся смыслом существования. Был анекдот о том, что когда одна семья выселялась из коммуналки в отдельную квартиру, то жена была недовольна, поскольку теперь ей придется ругаться ходить через два квартала. Анекдот анекдотом, встречались люди, которые ностальгировали по проживанию в коммунальной квартире, где они жили дружной семьей. Встречаются тоскующие по казарме и по тому, как здорово жилось в колхозе.

Возможно, возможно. Но душа Игоря не принимала. Впрочем, таких как он, тоже было достаточно, только они не собирались в стаи, а жили каждый сам по себе. В НИИ, где он работал после окончания института, был математик, толковый математик, кандидат наук. В институте его знали многие и не только за необычную внешность: спутанные космы волос на голове и косматая борода по грудь. Он был беспартийным, не посещал никакие собрания, кроме заседаний ученого совета, не принимал соцобязательств, "а нафига? я и так все сделаю в срок". Он был математиком от Бога, и поэтому его терпели. В отрасли его тоже знали и ценили, тем более что фамилия была известная. Конечно, во время Великого усатого ни на что бы не посмотрели, пригнобили бы, как миленького. К счастью, времена уже были иные. Как только подходили летние месяцы, он брал в отпуск и, присовокупив к нему все отгулы и взяв месяца полтора за свой счет – без содержания, уезжал в глухую деревню и там нанимался в пастухи. И так несколько лет подряд.

Познакомился с ним Игорь на сельхозработах, куда Игоря "сослали" вскоре после приема на работу. Математик туда напросился сам. Там, как правило, пили по-черному, а он не пил вообще, то он каждый вечер до поздней ночи гулял по окрестностям. Поскольку Игорь тоже выпивать не любил, предпочитая водке сухое пусть и дешевое вино, то он составил ему компанию в его прогулках. "В гробу я их всех видел исключительно в белых тапочках,- сказал он, кивнув на гужевавшихся уже успевших "принять" сотрудников.- Мельтешат. Думать мешают. И вообще, ну их …"

Говорил Математик монотонным без нажима голосом, излагая простыми словами весьма непростые вещи. А еще он умел слушать. Именно в разговорах с ним Игорь уяснил, что коллективизм, как жизненная категория, гроша ломаного. Те же, кто о коллективизме твердят, восхваляя взахлеб, пусть их… Одних это греет, других кормит. Окончательно он избавился от этого недуга, только выбившись в начальство. Тогда он предпочитал иметь дело не с коллективами, а с отдельными людьми. Отличился определенный человек, завалил дело и в ответе – тоже определенный человек.

Работая над диссертацией, Игорь Тимофеевич, в каталоге диссертационного зала Ленинки встретил знакомую фамилию - докторская того самого Математика, и, ради любопытства заказал ее. Ему принесли тоненькую папочку, листов 40 не более. (Диссертация Игоря Тимофеевича составила 150 плюс приложения листов на 100. Докторская была бы вдвое толще). А тут фитюлька - формулы, формулы, формулы, немного текста и ни одного упоминания Маркса, Энгельса, Ленина и уж, конечно, Генерального секретаря ЦК КПСС. В это время Игорь Тимофеевич завершал работу над своей диссертацией и упорно искал, где в исследуемой им или родственной области отметилась современная "царствующая особа", чтобы включить ее в список литературы. В конце концов, ему все же удалось отыскать одну фразочку в каком-то выступлении верховного босса, которая, будучи вырванной из контекста, смогла вписаться во введение его диссертации. А вот Математик не стал напрягаться, он писал о деле, не отвлекаясь на всякую белиберду. И хотя его работа ни с какого боку не касалась его работы, весь тот вечер он был занят только ею. Его увлекли изящество и отточенность выражений, каждое из которых несло мысль. Было видно, что писал ее свободно мыслящий человек. Такое не приходит. С этим рождаются.


Пояснения

  1. так определил советских писателей И.В.Сталин
  2. всевозможные льготы, "полагавшиеся" чиновнику такого уровня.
  3. В.С.Высоцкий. "Баллада о детстве".
  4. Куплеты Курочкина. Слова А.Фатьянова, музыка Б.Мокроусова. Фильм: "Свадьба с приданным".
  5. сейчас единоборство, похожее на это, называется армреслингом.
  6. Котляревский Иван Петрович - известный украинский писатель. Это он перелицевал: "Энеиду" Вергилия на малорусскую мову.
  7. В США такие группы различной направленности являются важнейшими ячейками гражданского общества. В нашей стране попытки создать нечто подобное были во время Перестройки.
  8. Библиотека имени Ленина

©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.