C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
III. А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 1. ВОРОШИЛОВСКИЙ СТРЕЛОК

Сделка с дьяволом

Заключи сделку с дьяволом
и будешь маяться
всю оставшуюся жизнь.
Поговорка

В начале семидесятых в советском новоязе появилось сокращение БОМЖ, обозначавшее лицо БЕЗ ОПРЕДЕЛЕННОГО МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА. Со временем, утратив признаки аббревиатуры, оно превратилось в самостоятельное слово с множеством производных (бомж, бомжа, бомжу, бомжиха и бомжевать, бомжатник и тому подобные). Его даже стали отрывать от исходного смысла. Человека неопрятно или нечисто одетого, да еще, если от него дурно пахло, стали называть бомжом или бомжем – как кому нравилось. А это мог быть просто неряха или опустившийся человек, но с местом жительства и пропиской. В их ряду даже мог оказаться ученый со степенью или служащий, который возвращался с переборки гниющих овощей на овощной базе или после двухнедельной ссылки в колхоз, где, живя в антисанитарных условиях, чистил потонувший в навозе коровник или выковыривал из осенней грязи полузамерзшую картошку.

Игорь же превратился бомжа в первозданном смысле этого слова. Оставаясь прописанным на прежнем месте, он стал снимать жилье. Однако зарплата инженера не позволяла ему снять что-либо приличнее комнатки в коммуналке. А там: что за жизнь? Очередь в уборную, памятное ему с детства выяснение отношений из-за платы за электричество – кто больше нажег, пьющий сосед, вечером настойчиво предлагавший сообразить, а утром, просящий прощения за беспокойство или трояк на "поправку".

Начальник Игоря, узнав о его трудностях, предложил ему пожить на даче его родителей – лишних двадцать минут на электричке, зато бесплатно и без соседей. Да и ему спокойнее будет: присмотр за дачей, которую он не очень жаловал, и охрана от нежелательных посетителей. Почему же не пожить, тем более что дача была теплая, с печью и электричеством? Имелись даже холодильник и телевизор. Так что можно было обитать круглый год, только печь топи, не ленись. И электричка в нескольких минутах ходьбы. Но долго так продолжаться не могло. Нужно было что-то делать, но что, он не знал. Не возвращаться же обратно на завод после десятилетнего отсутствия. К чему тогда была вся суета? Решения у него не было, и он и ничего не делал, чтобы оно появилось. Авось само образуется.

В тот день Игорь после работы посетил бассейн “Москва”. Наплававшись и проглотив положенное количество воды с хлоркой, он, чувствуя усталость во всем теле, с удовольствием плюхнулся на свободное место у окна и закрыл глаза в надежде полчасика вздремнуть. Однако когда поезд тронулся, он открыл глаза и прямо перед собой увидел симпатичную девушку. Она стояла в проходе напротив него. И хотя он еще не совсем проснулся, ноги сами подняли его, чтобы уступить место. В момент, когда он менялся с нею местами, среди различных запахов, заполнявших вагон и идущего от него запаха хлорки, он выделил тонкий, ни с чем не сравнимый аромат духов, как оказалось Шанель №5. А еще его поразила яркая голубизна глаз незнакомки.

Девушка заняла его место, даже не поблагодарив, закинула ногу на ногу и отвернулась к окну. Одета она была изыскано, дорого, со вкусом, не в пример публике, заполнявшей вагон. Хорошо сшитый костюм, жакет и юбка из добротной светло-коричневой ткани, шелковистой на вид, импортной. Манжеты и воротничок жакета были отделаны песцом. Кокетливая шапочка, непонятно как державшаяся на прическе а la Гаврош и муфточка-сумочка были из того же меха. Стройные ноги обтягивали, закрывая до колен, модные тогда и очень дефицитные лаковые сапоги на платформе.

“Восхитительная девушка”,- подумал Игорь и вдруг увидел то, от чего он почувствовал себя так неудобно, будто у него, когда он был в людном месте, обнаружилась дырка на штанах, причем на самом пикантном месте. Он увидел дырку на ее колготке, на видном месте, прямо на коленке!

Не подозревая о неполадке в своем туалете, девушка наблюдала за Игорем по отражению в окне. Встретивши там его взгляд, она состроила ему пренебрежительную гримаску, но не обернулась. Мол – хороша Маша, да не ваша. Ее пренебрежение было ему понятно. “При твоей болоньевой куртке отечественного пошива, поношенной кепке и видавших виды отечественных туфлях нечего пялиться на модных девиц, даже если они ездят в электричках”,- сказал он себе, отвернулся и больше, вплоть до своей остановки, ни разу не посмотрел в ее сторону. Однако когда он собрался выходить на своей остановке, девушка тоже встала и обратилась к нему:

- Вы, если не ошибаюсь, живете по соседству с нашей дачей. Я вас видела там. Давайте пойдем вместе.

Игорь пожал плечами в смысле, почему бы и нет или как скажете, пропустил ее вперед. В приглашении стать провожатым не было ничего необычного, поскольку вид он имел вполне мирный.

При выходе из вагона его глаза девушки показались ему карими, хотя он хорошо помнил, что уступал место девушке с голубыми глазами. Но поскольку больше они взглядами не встречались, к тому же было сумрачно, то различие его восприятия цвета ее глаз осталось для него невыясненым. Не спрашивать же: ему могло померещиться, а девушка обидится.

Идя рядом и желая завязать с ней разговор, он судорожно искал, о чем бы таком-эдаком поговорить, но, как назло, ничего интересного не приходило в голову. В голове была торричеллиева пустота. И только когда из-за забора их нехотя облаяла собака, он негромко, будто для себя произнес: “Покатились глаза собачьи золотыми звездами…”

- Маяковский,- включилась девушка, которая тоже, наверно, хотела завести разговор.

- Нет у Маяковского про лошадь: “Не плачьте, лошадь”.

- Это там где все мы немного лошади. Да?

- Да там. А это…

- А вы случайно не химик?- спросила девушка, недослушав.

- Что вы сказали?- переспросил Игорь, удивленный странностью вопроса.

- Чем это от вас так пахнет?

- Ах, это?- дошло до него.- Это хлорка. В бассейне был. А что сильно чувствуется?

- Небось, в луже под названием “Москва” барахтались? Там лягушки еще не завелись?

- В хлорке не заведутся. А где же еще поплавать, если не там?

- Есть места чище… Давайте завтра погуляем,- сказала девушка, когда они приблизились к высокому забору.- В лесу сейчас очень хорошо, хотя и сыро (дело было в пятницу в конце августа).

- С удовольствием,- с готовностью согласился Игорь, обрадованный тем, что неожиданная встреча будет иметь продолжение.

- Ну, тогда завтра в двенадцать на этом месте,- сказала она и неожиданно скрылась за забором, открыв калитку, на которую он не обратил внимания. Удивленный неожиданным исчезновением девушки, он постоял с минуту, а затем направился через дорогу к своему жилью. Там высокого забора не было. Была загородка из сетки “рабица”.

“Завтра в двенадцать” Игорь стал ждать уже сегодня с вечера. В результате он долго не мог заснуть, а когда заснул, то ему снился такой сумбур: он плавал в бассейне "Москва", а вокруг него резвились большие как поросята лягушки с голубыми и карими глазами и квакали: “Завтра в двенадцать на этом месте. Не опоздай!”

К месту встречи он пришел даже немного раньше. Незнакомка же в двенадцать не появилась. Не было ее и в четверть первого. Когда же в половине первого, решив, что она не придет, он направился к дому, чтобы заняться колкой дров, она окликнула его, появившись с другой стороны:

- Куда же вы? Я уже пришла.

Игорь остановился, радуясь ее появлению.

- Простите меня. Проспала. Вчера… Простите и все... Лучше давайте познакомимся. Я – Рая,- она протянула ему мягкую, но сильную ладошку и посмотрела на него глазами разного цвета: ярко–голубым и темно-карим. Накануне, садясь на уступленное им место, она повернулась к нему так, что он увидел левый – голубой. Правый – карий она показала ему, когда вставала.

- Да ладно. Я тоже немного задержался. Ключ никак не мог найти,- соврал он, стараясь не выказать своего удивления разноглазием.- А я - Игорь.

Одета она была для прогулки по лесу, но также щегольски, как и накануне: курточка, брюки и шапочка. Все в розово голубых тонах. Игорь же был экипирован так же, как и накануне, только в резиновых сапогах.

Они направились к лесу по тропинке. Девушка шла немного впереди, и он невольно залюбовался ее ядреными ягодицами, обтянутыми шелковистой тканью брюк. Виляла она ими завлекательно. “Попка, как орех, так и просится на грех”,- припомнилось ему, и он сказал, глядя на верхушки берез: “Славная осень. Здоровый, ядреный…”

- К чему ты это. Вроде еще не осень.

- Не знаю. Почему-то… Осень уже чувствуется…

День выдался солнечный, но прохладный. Прогулка удалась. Девушка рассказывала о каких-то своих знакомых, и о том, как здорово... Слушал он ее через пятое на десятое и только поддакивал. Мысли же его были заняты тем, как закрепить неожиданно возникшее знакомство. Но так ничего и не придумал.

В лесу они нашли два роскошных совсем не червивых белых гриба, а в завершении, несмотря на то, что была уже почти осень, набрели на куст малины весь в крупных сочных ягодах. Ягоды были съедены не отходя от куста, а с грибами он вечером нажарил картошки.

Лес неожиданно закончился, и они вышли на окраину захудалой деревеньки, всего несколько почерневших разваливавшихся изб в окружении красных от ягод рябин. У забора крайней избы их приветствовала, вальяжно похрюкивая, огромная свинья. Она принимала солнечные и грязевые ванны и приглашала разделить с ней удовольствие.

Рая его удивила. Она присела к свинье, погладила ее по голове, почесала за ухом и вдруг поцеловала в самый пятачок. Поцелуй был такой страстный, что Игорь невольно позавидовал ей. Исполнив этот жест нежности, она взглянула на часики и сказала, что ей пора домой, так как ей нужно вернуться в Москву.

Прощаясь у проходной на ее дачу, Рая попросила у него номер его служебного телефона.

- Если соберусь опять сюда, то созвонимся и поедем вместе. Когда темно, то одной идти страшновато. – Номер своего телефона она ему не предложила.

Звонок раздался уже во вторник. После этого он стал повторяться регулярно два-три раза в неделю ну и, конечно, перед выходными. Они приезжали на электричке, гуляли по окрестностям, любовались природой и звездным небом, которого в Москве не увидишь. Когда захолодало, большую часть времени стали проводить на территории Игоря, у печки. Пили чай, разговаривали. К себе она его не звала, из чего он заключил, что она там посторонняя, из обслуги.

Девушка всегда приносила с собой что-нибудь к чаю: пирожные, тортик, шоколадные конфеты, дефицитных ортов – это, как правило. Ну и, конечно, чай. Не пить же бурду, которую продавали под видом индийского, со слонами. Игорь старался соответствовать, но у него не получалось. Припасенные им эклеры или сухой торт ни в какое сравнение не шли с тем, что приносила девушка.

Рая курила, но, поняв, что Игорю это неприятно, при нем курить не перестала. Впоследствии она вообще отказалась от этой привычки. Держалась она с ним строго и никаких вольностей кроме обниманий и поцелуев не позволяла. А попытку, завалиться с ней на диван, отклонила со словами, что добром это не кончится. Все как в старой байке: “Нет, нет. И не думай, и не мысли. Маманька не велит. Вот женишься – хоть ложкой хлебай”. А так как у Игоря серьезных намерений пока не возникало, то он и не настаивал. От походов в театр, музей или кино она отказывалась, находя для этого не веские причины. Восприняв это, как не желание быть увиденной в его обществе, он прекратил делать такие предложения, отложил до лучших времен.

Встречались они уже несколько месяцев, но все было как в первые дни: прогулки, чаепития у печки, поцелуи на прощание - обыденность, при которой даже незначительная неувязка могла закончиться разрывом. Игорь полагал, что уже к тому идет, с тревогой ожидая при очередном свидании или телефонном звонке услышать от нее последнее прости. Однако в один из воскресных дней, когда дело уже шло к весне, она неожиданно позвала его к себе на дачу и пообещала сюрприз.

По такому случаю, он приоделся в недавно приобретенный костюм гэдээровского производства и новую, купленную по случаю водолазку, тоже импортную. И, как оказалось, старался не зря.

На территорию дачи они вошли через проходную. Охранник в полувоенной форме и сторожевая собака внимательно осмотрели его, и первый взял под козырек. По расчищенной, посыпанной песком дорожке, миновав черную с антенной радиотелефона “волгу”, вошли в дом. Разделись в прихожей, и Рая, взяв его за руку, ввела в гостиную.

Их уже ждали. За обширным, накрытым скатертью, столом, сидели мужчина и женщина лет выше средних: чем-то они напоминали парочку со скульптурной композиции Веры Мухиной, только постаревшую. Только было наоборот. Он был несостоявшимся колхозником, укрывшимся от коллективизации в одном из промышленных городов на юге страны, где устроился на завод. Она же, как в песне, “была пролетарочка, всем известна” не только красотой, но и свободой нрава. А еще она была комсомольской активисткой. Положив глаз на статного парня из новеньких, она решила, пока заводские девки не приобщили его к свободе отношений, женить на себе. Став его женой, она по достоинству оценила деловую хватку мужа и всю свою энергию посвятила его карьере. И он пошел и пошел вверх. Дочь они родили уже после войны, когда жили в Сибири, где раин папаша руководил цехом на военном заводе.

Из полумрака прихожей они попали в гостиную и остановились у двери, держась за руки, как на прогулке в детсаде.

- Папа и мама – это Игорь, мой… друг,- выпалила Рая с заметным волнением в голосе. От этих слов Игоря бросило сначала в жар и тут же в холод. Сюрприз удался на славу. Он понял, что Рая не обслуга, а полноправная хозяйская дочь.

Глаза сидевших за столом: два голубых, поблекших, выцветших – папаши, и два карих, почти черных - мамаши были устремлены на него. Под их пристальными и бесцеремонными взглядами Игорь почувствовал себя неуместным.

Папа был широкоплеч, плотно сложен, упитан, с седым ёжиком на круглой, посаженной прямо на плечи, голове. Мама, так та вообще была необъятных размеров и очень-очень важная. “Через несколько лет моя Рая станет такой же”,- непроизвольно подумал Игорь, в виду габариты или властность. Сидели они с лицами экзаменаторов, только на столе перед ними на сверкавшей белизной скатерти были не экзаменационные билеты, а самовар, чашки, пирог: все, что нужно для разговора за чашкой чая.

Они тоже волновались, поскольку перед ними стояла серьезность и ответственная задача - оценить выбранного их чадом жениха. Серьезность и ответственность её состояла в том, что уже были две попытки и обе неудачные. Причем в те разы суженого доченьке выбрали они, выбрали из сынков родителей своего круга, таких же, как они вельможных. Элиты.

Первый брак, заключенный по их выбору, завершился невероятно быстро. Уже через две недели после замужества дочь возвратилась домой и, плюясь и, ругаясь на чем свет стоит, заявила: “Развод и все!” Ни видеть его и ни даже слышать о нем она не хотела. Во втором - она прожила полгода, однако результат повторился. Об этих заходах Игорь узнал уже после женитьбы.

Теперь Рая сама нашла себе пару. Причем она хотела оформить брак как можно быстрее. Уговоры огорошенных неожиданностью родителей повременить, результата не дали.

Когда мать услышала подробности их знакомства, и что собой представляет ее избранник дочери, она пришла в ужас. Но та ее успокоила: во-первых - он еще не знает, что является ее избранником, во-вторых – она уверена, что он считает ее кем-то из обслуги на даче, куда ее провожает (какое совпадение) и, наконец, в третьих, ей кажется, что о женитьбе на ней он пока и не помышляет. Просто она ему нравится, а он ей.

- Тогда к чему такая спешка?- вмешался отец.

- Ты случайно не того,- мать погладила себя по животу,- не беременна?

- Еще чего? Уверена - он думает, что я еще девица.

- Тем более,- не унималась родительница,- зачем спешить? Ты хотя бы любишь его?

- Люблю? Почему ты не спрашивала меня об этом, когда вы окручивали меня с Васькой и Антоном?

- Там было другое дело,- включился отец, и многозначительно добавил.- Семьи то какие! Нашего круга.

- Жулики. Ворюги. Взяточники.

- Никакие они не жулики, не ворюги и не взяточники,- подключилась мать.

- Ты сама мне говорила.

- Чего не скажешь в раздражении. Просто люди умеют жить,- заключила она миролюбивым тоном.- Но мы сейчас о другом…

- И я о другом,- огрызнулась дочь.- Он мне нравится. И я хочу за него выйти.

- А он то тебя любит?- продолжала гнуть свою линию мать.

- Не знаю. Пока что я только могу казать, что мы нравимся друг другу. А любовь придет. И вообще, хватит об этом,- оборвала разговор дочь, стараясь удержать инициативу за собой. Она знала, что если долго разговаривать, то они возьмут верх, додавят её, убедят.

Соединив в себе крестьянский прагматизм и расчетливость отца, с пролетарской непримиримостью и наплевательским отношением к другим, высокопарно называемое коллективизмом, матери, дочь в душе презирала своих родителей. Такое не редко случается в состоятельных, не обремененных культурностью семьях, особенно если там только один ребенок. Однако, презирая их, она вынуждена была с ними считаться, ведь они обеспечивали ей уровень жизни, недоступный для большинства ее окружавших. Поэтому, несмотря на то, что их мнение ей было совершенно безразлично, она решила представить им своего избранника, после чего побыстрее выйти замуж. Спешила она, поскольку знала, что если отложить, то мать будет ее пилить, находя в нем всевозможные недостатки и, в конце концов, добьется своего. Что же касается Игоря, то она не сомневалась, что, узнав ее решение, он ухватится за него обеими руками.

Игорь смущенно стоял в ярком свете люстры, а хозяева с любопытством и настороженностью разглядывали его: он - двумя синими уже поблекшими, она - двумя карими, почти черными.

- То-то я гляжу, наша краля зачастила на дачу. И в будни и в праздники. Раньше ее сюда калачом было не заманить, правда, мать,- сказал папа негромко и обменялся взглядом с мамой. Голос у него был неожиданно высоковатый для его комплекции, но приятный.- С нами она ездить не хочет. Все на электричке. Наверно с вами, молодой человек?- обратился он к Игорю. И, не дожидаясь ответа, сказал:

- Проходите, садитесь. В ногах правды нет.

Из этого следовало, что предварительный осмотр закончен. По тому, как это было сказано, Игорь понял, что прошел он удовлетворительно.

- Мы не дождались вас. Уже чаевничаем,- он пил вприкуску из большого блюдца, держа его на растопыренных пальцах.- Налей и им, мать. Небось, застыли на ветру. А может налить чего погорячее. С холода-то в самый раз?- обратился он Игорю. Но тому было не до погорячее. Он и без того чувствовал себя не в своей тарелке, понимая, что встреча эта у самовара устроена неспроста. “А почему бы нет?- промелькнуло у него в голове.- Дача очень даже ничего, лучше “моей”, и “волга” черная, с телефоном… Значит хозяин человек не маленький”.

Пили чай с пирогом собственного приготовления. По ходу чаепития велся “перекрестный” допрос Игоря.

Он решил не темнить и рассказал все начистоту: что окончил, где работает, что разведен, что жить ему негде, и какое отношение он имеет к соседской даче. В общем, все на чистоту, и стал ждать, когда ему покажут на порог. Но пирог доели, и самовар потух и остыл, а папаша с мамашей разоткровенничались, пустились в воспоминания о своих молодых годах. По тому, как они, будто невзначай, расхваливали ему свое дитятко, он заключил, что шансы его не такие уж плохие. Укрепился он в этом, когда папаша предложил ему пройти с ним в кабинет, покурить. И хотя Игорь не курил, в угоду хозяину испортил одну сигарету “мальборо”. После того как они выпили по рюмочке коньячку, хозяин сказал ему, чтобы он зашел и назначил когда, что, возможно, сможет предложить ему более интересную, чем у него теперь работу.

- Партийный?- спросил он.

- Да,- ответил Игорь.

- Это хорошо.

Хозяин встал, давая понять, что разговор окончен.

У него на самом деле утром было совещание, и он намеревался ночевать в Москве. Игорь тоже хотел поскорее распрощаться. Ему нужно было обдумать происшедшее. Хотя слов о женитьбе в тот вечер произнесено не было, он был уверен, что она подразумевалась. Иначе, зачем был весь этот огород?

Рукопожатие хозяина было крепким, но не болезненным.

Позднее, когда Степан Степанович, так звали Раиного отца, стал его тестем, они частенько уединялись в его кабинете и, пропустив по рюмочке, говорили за жизнь. Тесть рассказал, как учился на рабфаке и в промакадемии, что когда женился Машке (Марье Сергеевне), знал, что он у нее не первый и даже не десятый. Но они полюбили друг друга, поженились, и она не дала ему ниединого повода пожалеть об этом. Стала для него надежным тылом, и не только тылом. Это она сделала его таким, как он есть.

- Скажу прямо, тебе в этом не повезло,- отметил он с грустью в голосе.- Рая, она ведь тебе не опора. Она одеяло на себя тянет. Хотя чего там тянуть. Образования никакого. Да и с умишком, скажу честно, не смотря на то, что она мне дочь, Бог ей поскупился. Барыней она у нас выросла. Вместо того чтобы заниматься ее воспитанием, мы подарками откупались и разным прочим. Да уж что там. Что имеем, то имеем. Одна у тебя надежда – это я.

Игорь, пообещал зайти, как ему было назначено, и засобирался восвояси. Попрощавшись будущей тещей, он направился к выходу, чувствуя на своей спине ее сверлящий взгляд.

- Ну что ты, Степа, думаешь обо всем этом?

- По-моему нормальный парень.

- Тебе все нормальные, только потом… Он же – голь перекатная, без роду, без племени.

- Мы, поди, тоже не дворяне. А он образованный. Не то, что наша фифа.

- А ей то это зачем? Ей и так не плохо.

- Оно то, конечно, мы с тобой тоже обошлись без образования. Ты, Маша, в основном языком болтала. И еще кое-чем,- съязвил Степан Степанович.

- Но, но! Поговори мне еще! - взвилась Маша, Марья Сергеевна.

- Не правда, скажешь? И меня в моих академиях только языком трепать обучили. А у него настоящее техническое образование. Если ему…

- Так он голь перекатная. Костюмишко на нем видел? Без слез не взглянешь… И тот, я уверена, один, на все случаи жизни. А у нашей шуб одних…

- Ладно тебе. Когда мы с тобой женились, на мне только портки драные были, заношенная рубаха, да телогрейка... У тебя не на много больше... Обошлись ведь как-то…

- Этот прощелыга на добро наше зарится. Обчистит он нас и поминай, как звали,- продолжала гнуть свою линию мать.- Помянешь моё слово.

- Кто тебя обманет, дорогая моя Марья Сергеевна, тот и дня не проживет,- в очередной раз съязвил муж.- Ты, конечно, как знаешь, но мне он понравился. Скромный, молчун, наверно, деловой. Я решил присмотреться к нему поближе. Может, к себе возьму. Мне умные нужны. А то, что беден, и в трудном положении оказался, так это даже хорошо. Меньше заноситься будет

- Не лежит у меня к нему душа. Ой, не лежит.

- Авось ляжет. Поживем, увидим… Что-то нашей крали долго нет. Уж не ночевать ли осталась у него.

- С нее станет.

- Так мы домой сейчас или утром?

- Давай утром. Если что, встанем пораньше. Домой заедешь, если тебе нужно.

Рая пошла проводить Игоря. Сначала она собиралась дойти с ним только до проходной, но потом пошла дальше. Шли молча. Когда подошли к калитке его жилья, он не стал ее приглашать к себе. Так поздно она никогда у него еще не бывала. Да и нетоплено у него было. Но когда он захотел повернуть назад, чтобы проводить ее до дому, она открыла калитку и, стараясь не оступиться и не угодить в лужу, направилась к крыльцу.

Когда они вошли внутрь, она обвила его шею руками и увлекла на диван, служивший ему постелью.

- Вот мы и поженились,- было первое, что Игорь услышал утром.- Ну и холодрыга же у тебя. Как ты только выдерживаешь… Я не стала тебя будить… Свалила на нас все, что попало под руки… Мы теперь, как капустный качан с двумя кочерыжками.

Она говорила скороговоркой. Глотая слова. Чувствовалось, что у нее зуб на зуб не попадает.

- Скорей, берлога. Только дух в ней не медвежий,- ответил он. Просыпаться в холоде для него было привычно.- Я обычно с вечера протапливаю. Тогда бывает тепло почти до утра. А вчера было не до того… Я сейчас.… Тут только спичку поднести, и скоро здесь будет у нас Ташкент.

- Так уж и Ташкент?

- Ну не Ташкент, но жить будет можно.

Он, как был, выскочил в холод комнаты, босиком подбежал к печи и, чиркнув спичкой, поджег приготовленные для вечерней топки дрова. Сделав эту героическую вылазку, он вернулся в благоухающую французскими духами “берлогу”.

Печка загудела и вскоре по комнате пошло тепло.

- Кофейку бы,- сладостно зевнула Рая, прижимаясь к нему.

- Это можно,- ответил Игорь. Он высвободился из ее объятий, и, надев пальто на голое тело, отправился ставить чайник.

- Ты меня любишь?- спросила Рая, когда он подавал ей в “берлогу” кружку с кофе.

- Очень,- ответил он, несмотря на то, что до того момента не задумывался над этим.- Осторожно, не обожгись. Кофе очень горячий.

- И я тебя… А где сливки?- состроила она обиженную мордочку.- Кофе жене в постель нужно подавать со сливками. Ты будешь мне подавать в постель кофе со сливками?

- Буду, если ты перед этим ходишь в магазин за сливками,- отшутился Игорь. Шутка не была по достоинству оценена будущей женой. Она надула губки, а на глазах появились слезинки.

- Ладно, уж. Не горюй. Будешь по утрам пить кофе без сливок,- успокоил будущий муж.- А сейчас нужно собираться. Я уже опоздал на работу. А ты?

- Мне можно опаздывать,- ответила ему будущая жена. Живут же люди.

Отвечая, что любит, Игорь нисколечко не кривил душой. Он и раньше чувствовал, что она основательно прирос к ней душой. Теперь же, когда они провели ночь в одной постели, это не подлежало сомнению. Одного ему не дано было знать, что прошедшая ночь, полная “страсти и огня” была первой и последней. Став его женой, Рая превратилась в жену, отбывающую супружеские обязанности.

Напившись кофе с остатками вафельного торта, они разбежались: он - к электричке, она - к себе на дачу. В тот день он с нетерпением ждал ее звонка, в надежде повторить прошлую ночь. Но она не позвонила. Не позвонила она и на следующий день, видимо решила сделать перерыв: самой понять происшедшее и ему дать прочувствовать. К тому же она не знала, что родители думают о ее выборе, и о том, что она у него ночевала. Вели себя так, будто ничего не произошло.

Одержав победу над ними, в первую очередь над мамой, она не могла предположить, что когда-нибудь эта победа принесет ей много огорчений. Победив, она настроила мать враждебно к Игорю, а у той, еще до встречи ним сложилась к нему неприязнь. Она считала его жалким хлюпиком, гнилым интеллигентишкой, которых нужно давить, как клопов. Знакомство с предполагаемым будущим зятем только укрепило ее в этом, хотя ничего конкретного она против него не имела.

Позвонила ему Рая только в пятницу, но только для того, чтобы сообщить, что на дачу не собирается, так как чувствует себя неважно, и что доктор прописал ей постельный режим до конца следующей недели.

- Видимо ночевка в твоей холодрыге выходит мне боком,- сказала она и положила трубку, оставив его в неведении. И хотя известие о болезни вызвало у него жалость, он воспринял его как отговорку. Девушка или сама дозревала, или ее родители решали, как быть.

Из разговора с раиными родителями Игорь заключил, что они люди хотя и не простые, но необремененные образованностью и культурностью. На них только начал образовываться культурный слой. Следуя заветам вождя, лучшим из искусств они, все трое, считали кино. Посещение театров и музеев, особенно картинных галерей, считали пустой тратой времени. Драматический театр – еще, куда не шло. Но опера, в которой “люди вместо того, чтобы по-человечески разговаривать, поют, как ненормальные”… Каждый раз, когда о ней заходила речь, Степан Степанович рассказывал один и тот же анекдот, в котором приехавший в Москву колхозник, решил посетить Большой театр и попал на “Евгения Онегина”. В середине представления ему понадобилось выйти, нужда возникла. Но только он поднялся, Ленский запел: “Куда, куда…?”. Колхозник сел на место. Но когда ему стало невмоготу, и он опять встал, со сцены опять донеслось: “Куда, куда…?”. Тут он не выдержал и ответил, что в уборную. В довершение он выводил фразу: “Паду ли я стрелой пронзенный…”, которая в его переложении на якобы украинский получалась: “Чы я впаду дрючком прошпертый, чы мымо прошпандорыть вин”. По поводу же концерта ансамбля скрипачей, показываемого по телевидению, он сказал, что “мужики пилют ящики”.

В то же время, как ни странно, и отец и мать, да и дочь тоже, были музыкальны. У Степана Степановича была старая трехрядка, дореволюционного выпуска, на которой он любил играть. Играя, он склонял голову к инструменту, и иногда пел. Порой к нему присоединялась Мария Сергеевна. Рая, если была в настроении, тоже могла подключиться. Пели они в основном старинные украинские песни из их молодости: “Ничь така мисячна”, “Реве тай стогне Днипр широкый”, “Стоить гора высокая”, “Виють витры” и много других. Они могли петь часами, не повторяясь. Слушатели им были не нужны. И были они при этом такие благостные.

Удивило Игоря полное отсутствие книг, и в городской квартире и на даче, несмотря на то, что тесть регулярно получал каталоги, по которым можно было заказывать различные издания, в обычной продаже появлявшиеся редко, если вообще там бывали. Он стал делать по ним заказы и за несколько лет собрал хорошую библиотеку. Но это было потом.

Две недели, пока Рая не подавала вестей, Игорь ни о чем больше не думал, как только о ней, о ее глазах, ставших ему дорогими. Ему казалось, что если она его оставит, то жизнь для него потеряет смысл. Он вечерами ходил к забору их дачи, в надежде встретить ее, стал плохо спать. “И это в тридцать то с лишним”,- качал он сокрушенно головой. Встреча со Степаном Степановичем тоже не внесла ясности. Тот уделил ему всего несколько минут: взял анкету и сказал ждать, ничего пока не предпринимая. Оно и понятно: если бы Рая дала ему от ворот поворот, то и все остальное отпало бы само собой.

О разговоре со Степаном Степановичем Игорь рассказал своему начальнику, на даче которого он квартировал. Подтвердив его предположение, что Степан Степанович был очень крупной шишкой в (он назвал министерство и должность), он сказал, что такой шанс было бы грех упустить.

- Предложил он не за твои красивые глаза, конечно?

Игорю пришлось рассказать о том, что случайно познакомился с его дочерью и уже полгода встречался с ней, что недавно был у них в гостях на даче. Тогда и состоялся разговор.

- Считай, что ты ухватил Бога за бороду,- заключил он.- Куй железо пока горячо. Я тебя задерживать не стану. Отпущу в тот же день. Когда станешь большим начальником, не забудь про нас, маленьких человечков. Шучу.

Слушая его, Игорь уже жалел, что поторопился поделиться этой новостью: “Может еще ничего не выгорит. Получится по поговорке: Курочка еще в гнезде, яичко – в п…е, а я уже со сковородкой бегаю.”

- Я его не знаю, даже не видел,- продолжал босс.- Он не в нашем министерстве, но отец мой был с ним на рыбалке… Говорил, что мужик он добрый, веселый и деловой. Пьет, но не пьянеет… Ладить с ним можно.

- Еще ничего не ясно,- сказал смущенно Игорь.- зря я только рассказал вам. Вторая неделя пошла – и тишина. И она тоже пропала. То звонила почти каждый день, а тут, будто отрезало.

- Такие дела быстро не решаются. Им нужно все обговорить и обмозговать. Не козу покупают. Мужа для единственной дочери выбирают. А на работу к себе он тебя возьмет, только когда ты станешь его зятем. Так что надейся и жди. Учти – дача у них служебная.

- Да мне ее хоть совсем не будь.

- Но имей в виду - в домашних делах, а может не только в домашних,- продолжал начальник,- у них главная мать… Баба крутая… с гонором… Зятю спуску не даст… Так что: смотри, кума, тебе жить.… А вообще-то: как бы ты не поступил, все равно рано или поздно пожалеешь... Так что держи хвост морковкой.

- Только вы, пожалуйста, пока никому рассказывайте. Если сорвется, потешаться ведь будут.

- Могила.

Игорь был согласен, что такой случай едва ли повторится. Понимал, что в этот раз жена могла стать для него средством решения не только его жилищных, но и карьерных проблем. И поэтому он готов был ждать, сколько придется.

С мертвой точки дело стронулось только через две недели. Рая явилась к нему без предварительного звонка и с порога сообщила, что нужно подавать документы в Грибоедова… Что она хочет это сделать завтра-послезавтра.

Свадьба прошла с размахом, в “Метрополе”. На Игоре был новый костюм из спецсекции ГУМ-а, белый галстук “бабочка”. “Официант, да и только”,- сказал он себе в зеркало. Поздравления и рукопожатия незнакомых, молодых и пожилых, всякие пожелания, искренние и не очень. А невесту звали вовсе не Раей, а Эсмеральдой. Он об этом узнал только при заполнении бумаг для регистрации брака. У него, как говорится, челюсть на мгновение отпала. “Эсмеральда Степановна! Каково ей было в школе? И о чем только родители думали – люди вроде бы уже были взрослые?”- подумал он. Родители, видно, это тоже поняли, потому и звали просто Раей. Она не делала из этого секрета, просто сама забыла свое настоящее имя.

Из всего мероприятия ему запомнилось только туфли из той же секции, которые ужасно жали, и тощая тетка лет тридцати пяти. Поздравив их, она вдруг закудахтала:

- Ах, Эсмеральда! Ах, Эсмеральда! И где тебе удалось откопать такого красавчика? При этом палец одной руки она подняла большой палец вверх, а пальцами другой - изобразила ОК.

- На помойке,- ответила ей новобрачная, не смущаясь тем, что ее могут услышать. Находившиеся вблизи переглянулись. Игорь тоже слышал это высказывание, но не придал ему значения. Что не скажешь в раздражении. Когда та тетка пригласила его на белый танец, то прижималась всем, чем только могла, особенно своей нижней частью и при этом шепотом назначала ему свидание. Освободившись от назойливой дамы, Игорь спросил жену, кто такая, и та ответила коротко:

- Старая блядь. Тебе она, надеюсь, себя не предлагала? Я видела, как она на тебе висла.

- Не успела,- отшутился Игорь.

Никого из гостей он не знал, впервые видел. Со своей стороны он позвал своего начальника с женой. Дарили молодым в основном деньги в конвертах. А туфли он так и не разносил. Лежат в коробке на антресолях в память о том событии.

В приложение к жене Игорь Тимофеевич получил все, на что рассчитывал: и жилье и должность в одном из Управлений министерства, где Степан Степанович был большой шишкой. Сначала его должность была скромной, но как только возникала возможность, тесть не забывал ему порадеть. Игорь Тимофеевич, расслабившись свалившейся на него “халявой”, трудился по принципу работа не ---, может и постоять и, поднимаясь по служебной лестнице, продолжал оставаться временщиком, не создающим вокруг себя команды, на которую можно было при случае опереться. Весь расчет был на тестя. А поскольку по обыкновениям того времени высшее начальство сидело на своих местах до последнего, ведь с выходом на пенсию наступало забвение, он считал, что на его век тестя хватит. Науку, конечно, пришлось забросить.

Поселились они вместе с родителями Раи в их большой, на двух уровнях квартире. Они заняли второй. Там, как и внизу имелись ванная комната и уборная, благодаря этому при желании можно было не встречаться не только утром, когда собирались на работу, но и вообще. К тому же, старшее поколение большую часть времени стали проводить на даче. В городское жилье они наведывались изредка, да и то днем, когда молодые были на работе. Они же предпочитали жить в городе и только на выходные присоединялись к родителям, чтобы те не забыли об их существовании.

Год они прожили с родителями. Потом Степан Степанович помог им обзавестись собственным трехкомнатным жильем: выкупил освободившееся в подведомственном его министерству жилищном кооперативе. Заплатил он за него по балансовой стоимости, столько, сколько было уплачено когда-то за вычетом амортизации. После того как квартира стала их собственностью, хозяйственное управление министерства ее капитально отремонтировала. За плату, конечно по себестоимости. Оплата была произведена от имени Эсмеральды: счета и квитанции об оплате ремонта тоже были на ее имя. Она и стала полноправной собственницей.

Стали они поживать, проблем не знать, если не считать той, что когда после заселения в свое жилье Игорь заикнулся о том, чтобы завести ребенка, Эсмеральда заявила, что рожать не собирается, по крайней мере, в ближайшие годы. Он стал настаивать, поскольку еще не забыл бессонные ночи, когда родилась дочь. Но там была деловая и предприимчивая Марина, а не избалованная, ничего не умевшая делать Эсмеральда, и жили они с родителями, которые всячески помогали. Через некоторое время о ребенке заговорили мать с отцом, у которых появилась охота на старости лет понянчить внучонка. Под напором матери дочь уступила, но, к сожалению, оказалось, что забеременеть она не сможет - печальное последствие аборта, который она частным образом сделала после второго замужества. Обращение к самым именитым врачам и обследование на новейшем оборудовании дали отрицательный результат. Однако если раньше наличие у Игоря дочери ее не трогало, будто ее нет вообще, то теперь даже упоминание о ней раздражало ее.

Когда Маринка собиралась в первый класс, он в один из выходных отправился к ним, чтобы поучаствовать в ее подготовке. Завозившись, домой он попал только в двенадцатом часу ночи. Там его ждал скандал. Когда он попытался утихомирить жену, она набросилась на него с кулаками. Чтобы не оказаться в положении побитого или дающего сдачи, он закрылся в спальне. Она же, беснуясь, стучала кулаками в закрытую дверь и ругалась последними словами. Тогда то он узнал, что целью его женитьбы на ней было желание отнять у нее жилплощадь и потом вселиться туда с прежней семьей.

Когда жена угомонилась и, сменив гнев на милость, поскреблась в закрытую дверь, он открыл дверь. Она тут же накинулась на него с нежностями, которые продолжались всю ночь, так что весь следующий день он был, как сонная муха. Такого у них не было с той самой ночи на холодной даче.

И хотя Игорь воспринял тот скандал, как выплеск ревности и досады на собственную несостоятельность, упрек в непорядочности и тайном умысле глубоко задел его. Выходило, что она об этом думала, а в гневе высказала: что у спокойного человека - в голове, то у скандалящего - на языке.

Чтобы избежать подобных сцен, он стал навещать дочь тайком, под видом других дел. Отношения между ними тоже изменились. И хотя до драки больше не доходило, состояние холодной войны, которую он проигрывал ей по всем статьям было, налицо. Если супруга что-то говорила, а он выражал несогласие, то она устраивала скандал. Она же, одержав очередную победу, до следующего раза становилась сама нежность. Возможно, это было бы и не слишком большой платой, если бы эти разы не становились все чаще, чем вконец охладили отношение между ними. Причем делала она это не из низменных побуждений. Она бездумно срисовывала "узоры" с матери, которая вертела ее отцом, как хотела. Она только принимала в расчет то, что Мария Сергеевна сама сделала своего мужа и всю жизнь была для него верным поводырем и опорой. Ей же хотелось только командовать и помыкать мужем, ничего не давая взамен.

После очередного поражения, Игорь Тимофеевич рассуждал: “Если бы я тогда ей не уступил, не спрятался, как заяц, а вмазал, как следует, она бы так не обнаглела”. Он забывал о том, что рыцарское отношение к женщине был у него в крови, и что он ни при каких обстоятельствах не сможет ударить женщину. Обладая твердыми моральными устоями, он не был борцом: перестал ей возражать, мол, делай, дорогая, как хочешь, но только без меня. Постепенно они стали чужими друг другу. Зародилось же отчуждение в первые дни совместной жизни. Вскоре после свадьбы, он тогда еще работал на прежнем месте, ему позвонил мужчина и, справившись, с кем разговаривает, принялся посвящать его в прошлые заслуги супруги. Из его слов следовало, что она шлюха самого низкого пошиба, если только денег за это не брала.

Игорь прервал звонившего, попросил больше не звонить и положил трубку. Он, не поверил услышанному, решил, что это исходил желчью неудачливый претендент на руку и сердце завидной невесты. Откуда только узнал номер его рабочего телефона? Однако звонок повторялся. И поскольку в его отсутствие трубку мог взять кто-нибудь другой, Игорь решил дать ему выговориться.

- Зря вы старались, неуважаемый,- сказал он спокойно, когда рассказчик закончил.- Во-первых, я не поверил ни одному вашему слову, а во вторых – мне наплевать на то, что было раньше. Я ведь тоже не вчера на свет появился. И кстати, для чего вы мне вывалили эту грязь?

- Да просто так. Захотелось.

- Тогда прошу вас больше не беспокоиться. Я не знаю вас, и знать не хочу. Но то, что вы сделали в высшей мере непорядочно. Будьте, в конце концов, мужчиной. Если можете.

Жене он о том разговоре не рассказал, но под его впечатлением отклонил ее попытку ввести его в круг своих знакомых, детей высокопоставленных родителей, в котором она вращалась до того. Он не сомневался, что звонок был оттуда. Ей и сомой они уже изрядно тогда поднадоели.

**Сказать, что жена Игоря была глупой? Вовсе нет. Обычной, только очень ленивой и избалованной. При довольно ограниченном уровне образования она имела весьма бойкий язык и хорошую память. Поэтому, сообщая мысль или фразу, почерпнутую из прессы или разговора с кем-либо, она создавала себе репутацию женщины пусть и не очень умной, но смышленой. Причем ее память выдавала подходящую случаю информацию непроизвольно – ценнейшее качество для политика. Не секрет, что большинство газеты только просматривают, порой не вникая дальше заголовков, она же прочитывала их от корки до корки. Что же касаемо образования, то, живя в обеспеченной, благоустроенной, малокультурной семье, учиться она не захотела и, возможно, в этом была права. Некоторые в институты шли ради того, чтобы не заниматься тяжелой, черной, физической работой и иметь возможность устроиться в жизни хоть с каким-то комфортом. А у нее все это уже было, а потребность учиться отсутствовала. Так зачем огород городить? Это был ее выбор.

После седьмого или восьмого класса отец, чтобы ребенок не болтался без дела – так ведь и до греха недалеко, пристроил ее на вечернее отделение подчиненного его министерству техникума. Получив диплом, она пошла работать в один отраслевой НИИ, где, сидя на инженерной должности, выполняла подсобными дела: от что-нибудь напечатать, до отнести что-нибудь начальству на подпись. В этом Рае не было равных. Какой-нибудь чиновный босс мог заставить начальника отдела, порой доктора наук, часами высиживать в приемной, чтобы подписать или завизировать какую-нибудь бумагу. В это время он с кем-нибудь из своих приближенных обсуждал, за чаем или чего другого, вчерашний футбольный матч. А вот о появлении Раи секретарша докладывала немедленно: дела откладывались, совещания прерывались и вопрос, с каким она приходила, решался. Такова была сила тени влиятельного папаши за ее спиной.

Жизнь шла своим чередом: теща управляла своим мужем, попутно учила, как дочери обходиться со своим. Эсмеральда ходила изредка на работу, распоряжаясь своим рабочим временем по усмотрению. Она и на работу ходила не всегда. Игорь Тимофеевич посещал свое рабочее место постоянно, но делал это без особого желания и не упускал случая куда-нибудь слинять: на стадион, в баню и даже в кино на дневной сеанс.

Неожиданная смерть Степана Степановича опрокинула устоявшийся уклад этой спокойной жизни. А умер он вдруг, не хворал и ни на что не жаловался. Пришел с работы, поужинал, сел в кресло просмотрел газету, выпил бутылочку чешского пивка, из спецраспределителя, и задремал под бормотание телевизора. А когда жена позвала его ложиться спать, он уже был холодный. Оказалось, что днем был бурный “разбор полетов” у министра, на котором ему крепко досталось. Вот и результат.

Похоронили тестя с полагающимися почестями, орденскими подушечками и речами. Тогда то Игорь узнал, что он был полковником внутренних войск. Полковником, моложавым и кудрявым, с орденами и медалями, которые в основном были боевыми, хотя он на фронте не был, его изобразили на могильной плите. Тогда же Игорь Тимофеевич узнал, что его теща тоже принадлежала к тому же ведомству, называемому еще НКВД, и была уволена в чине капитана, когда собралась рожать дочь. Он не придал этому значения и задумался только тогда, когда, через пару лет, теща во время одной из размолвок сказала, как бы про себя: "Попался бы ты мне, гаденыш, лет двадцать назад."

- Ты меня еще любишь, хотя бы чуточку,- спросила его Рая, когда они после поминок, проводив гостей, они остались вдвоем.

- Так же, как в самые первые дни,- ответил он и вдруг увидел, что перед ним совсем другая женщина, не та, что была, когда они встретились: пополнела, раздалась, из бойкой девчонки превратилась в солидную даму. Сказанное им относится не к той, что была перед ним, а к прежней, которой уже не было. Жена почувствовала в его словах неискренность, но тоже ответила:

- И я тебя. Очень, очень.

При этом лицо ее стало бледным и обиженным, она всхлипнула, а по щекам потекли слезы. Похожие побежали по темному оконному стеклу за ее спиной – начинался дождь.

- Кап-кап-кап – из ясных глаз Раюси,- пропел Игорь Тимофеевич. Прозвучало это не только фальшиво, но и пошло, и он впервые увидел в ее глазах отчуждение. Она посмотрела на него, как на пустое место, и отвернулась. От продолжения разговора, который мог вылиться в обмен неприятными откровенностями, спасла Марья Сергеевна, которая сказала через открытую дверь:

- Кто-то из этих засранцев расколотил хрустальную рюмку. Теперь некомплект будет.

- Нашла о чем печалиться, мамуля. Выкинь, мамочка, остальные, для комплекта, и успокойся.

Сообщив об этом, она, тяжело сопя, вошла в комнату. За последние десять лет, с тех пор как Игорь Тимофеевич увидал ее впервые, она не потолстела, но одрябла, ослабла, потеряла форму.

- А ты чего плачешь?- спросила она, грозно, исподлобья посмотрела на зятя.

- Да все о том же. О рюмке горюю.

- Ты что ли ее?

- Может и я.

- Ты вроде бы водки не пила…

За годы совместной жизни он впервые слышал, чтобы жена так обращалась к своей матери.

Тяжелее всех смерть Степана Степановича отозвалась на положении Марии Сергеевны. Она лишилась не только мужа, с которым прожила много лет. Она лишилась всех привилегий, и это поразило ее сильнее, чем смерть близкого человека. С ней произошел процесс, обратный формуле: “Кто был НИЧЕМ, тот станет ВСЕМ”. Она же в одночасье из ВСЕГО стала НИЧЕМ. Началось это уже на следующий после похорон день, когда она, почувствовав недомогание, захотела посетить ведомственную поликлинику и позвонила бывшему помощнику мужа, чтобы он прислал за ней машину. Тот ответил, что сделать этого не может, и попросил больше к нему с подобными просьбами не обращаться. В поликлинике её приняли, но сказали впредь обращаться в поликлинику по месту жительства. Когда она чуть погодя захотела получить путевку в закрытый санаторий, где они с мужем много лет поправляли здоровье, ей прямо ответили, что не полагается. Получила она от ворот поворот и в закрытом распределителе, где они обычно отоваривались продовольствием, а продукты, купленные в обычном гастрономе, оказались не только гораздо дороже (она даже представить себе не могла, что все так дорого), но и по ее понятиям несъедобными. От них у нее начались проблемы с желудком, к счастью, временные. В один из первых дней вдовства в троллейбусе ее задержали контролеры. Оказалось, она забыла, что проезд нужно оплачивать. А поскольку она отказалась платить штраф, то ее доставили в милицию, откуда ее пришлось вызволять Игорю Тимофеевичу. Окончательный удар был нанесен, когда ей предложили освободить дачу. Она забыла, что дача у них была служебная, государственная. В общем - облом со всех сторон. Все это окончательно испортило ее и без того не сладкий характер. Свое неудовольствие жизнью она вымещала дочери, не в основном на зяте.

Раю на службе тоже перестали “уважать”. Началось с того, что начальник отчитал ее за опоздание, сделав на первый раз устное предупреждение. А, просидев более часа в одной приемной, потом столько же в другой, она поняла, что ее пробивные возможности тоже закончились, и ее ждет скука отсиживания на рабочем месте с девяти до шести, походы на овощные базы и поездки в подшефный колхоз. И все за 120 рэ в месяц. Нафига, если муж хорошо зарабатывает? А если потребуется, то можно и маму потрясти: папа свои сбережения оставил не только ей одной. И она перешла в “подснежники”, с одной только разницей: большинство “подснежников”, держа трудовую книжку и числясь в одном месте, занимались чем-то другим: отхожим промыслом, более денежным, писательством, искусством. Этим они защищались от обвинений в тунеядстве. Эсмеральду же интересовал только стаж для будущей пенсии.

Для Игоря Тимофеевича смерть тестя тоже не прошла безболезненно. Лишившись высокого покровителя, он стал уязвимым для завистников и недругов, каких у него оказалось предостаточно, которые, начали его затирать и оттирать. Всем троим пришлось не сладко.

Оставшись одна, Мария Сергеевна большую часть времени стала проводить у них, чем превратила жизнь Игоря Тимофеевича в кошмар. Живя с прислугой, она привыкла повелевать, делать замечание и устраивать разносы. Теперь, лишившись такой возможности, она стала в основном донимать его: и мусор не вынесен вечером, из-за чего пришлось всю ночь дышать черт знает чем; и хлеба не оказалось к завтраку; и много еще чего. Это притом, что они весь день были дома.

По утрам, когда он собирался на работу, в уборной непременно сидела мама. Освободив это заведение, она перебиралась в ванную комнату, где долго и тщательно чистила вставную челюсть. Старушке было невдомек, что в квартире детей эти удобства были в одном экземпляре. Закончив туалетом, она устраивалась на стуле между столом и плитой читать газету. При этом у спешащего на работу Игоря Тимофеевича появлялась возможность облить ее чем-нибудь горячим. Когда он попросил жену предложить теще сместить свой распорядок на полчаса, чтобы он мог спокойно собраться на работу, она ответила, что это невозможно: мама привыкла в это время.

- Так пусть живет у себя,- предложил он, стараясь сдержать раздражение.- Там ей никто мешать не будет.

- Ей там одиноко и скучно,- ответила жена.- А я боюсь, как бы с ней чего не случилось.

- Старушка еще нас переживет, а меня так точно.

Это замечание услыхала теща. Ей сразу же стало плохо, и она занялась поглощением валерьянки.

Теща предложила им провести родственный обмен квартирами, что было вполне резонно, хотя к этому ее вынудила непомерно возросшая квартплата. Льгот то не стало. Только она поставила условие, что жить они будут, как и жили, сменится только прописка. И хотя он знал, что ему будет неуютно жить в ожидании, пусть и подсознательном, когда же бабушка загнется, терять такое комфортабельное жилье не захотел возникшие от этого неудобства: живешь в одном месте, а поликлиника, да и многое другое в другом. Как бы ни было, но Игорь Тимофеевич в ту квартиру, где он был прописан, больше ниразу не наведался.

Мама и дочка отличались невосприятием юмора, из-за этого даже невинная шутка, неправильно ими понятая, могла вызвать глубокую обиду. Так, рассказанный им анекдот, о том, что армянское радио на вопрос, можно ли забеременеть от валерианового корня, ответило, что можно, если Валериан молод, неожиданно поразил в самое сердце обеих. Маму, поскольку она часто прибегала к валерианке. Дочь же приняла его за намек на то, что она не могла рожать. А как-то в субботу, когда он ковырялся в материалах по диссертации, теща куда-то собралась пойти. Когда она выходила, то сказала Игорю Тимофеевичу из прихожей через открытую дверь, что уходит. На что тот в ответ, не отрываясь от бумаг, буркнул:

- Сделайте одолжение, захлопните дверь.

Услышав только первую часть фразы, теща хлопнула дверью во всю имевшуюся у нее мощь и убралась к себе, где забилась в истерике по телефону. Узнав о происшедшем в маминой интерпретации, жена учинила ему скандал, собрала свои и мамины вещи и убыла следом.

Игоря Тимофеевича, на которого они могли изливать свою злость, под руками не было, и им пришлось отравлять жизнь друг другу жизнь. В результате они рассорились, и через неделю жена вернулась домой. После чего мать стала ежедневно донимать ее звонками, жалуясь на то, что где-то у нее болит или вступило, что она никак не может что-то найти. И дочери приходилось на день другой возвращаться к ней. Такие ее челночные перемещения стали регулярными.

Из-за частых отлучек жены, отношения между супругами не то, чтобы ухудшились, они просто пропали. Обиды и унижения, нанесенные ему когда-то и, казалось бы, давно забытые, опять всплыли. Тем более что жена, перестав ходить на работу, перестала и за собой следить, опустилась, могла весь день ходить нечесаной, в халате на ночную рубаху. Ведя малоподвижный образ жизни, она располнела, даже стала лицом и статью похожа на мать. Как две матрешки из одного набора.

Игоря Тимофеевича к жене сложились двойственное отношение. Не видя ее, он о ней думал, и ему начинало казаться, что все образуется, и они заживут, душа в душу. Он даже строил планы отправиться вместе в отпуск, в круиз на пароходе, в одной каюте, а еще лучше в туристическое путешествие с жизнью на природе, в палатке, с комарами и вечерами у костра, чтобы никуда: шаг влево, шаг вправо... И там у них будет полная гармония. Однако стоило ей возвратиться, как все менялось до наоборот. После очередной размолвки он думал, что если бы мог не ходить там, где ходила она, он бы не ходил, не дышать одним с нею воздухом – не дышал. От голоса жены он впадал в ступор, поэтому старался ей не звонить ни домой, ни на работу. А если звонила она, то он отделывался короткими “да”, “нет”, “возможно” и тому подобными и старался свернуть разговор. Но проходило некоторое время, и он начинал тосковать. Как однажды сказал о своем отношении к жене, разоткровенничавшись после рюмки, покойный тесть: "Як нэ бачу – душа мрэ, як побачу – з душы прэ." История повторилась.

В результате дом для него стал местом, где ему не хотелось находиться. Сколько раз, возвращаясь с работы, он стоял перед дверью, не решаясь войти. Если в таком положении нерешительной прострации его заставал кто-нибудь из соседей, то он принимался судорожно шарить по карманам якобы в поиске ключа. И все же, несмотря на такую отчужденность, случись с ней что-нибудь, и ей потребовалась бы его помощь, он, не задумываясь, сделал бы все возможное, чтобы ей помочь. А если, не дай Бог… Он этого не переживет. Такая вот любовь-ненависть, любовь-отвращение. И горечь, бескрайняя горечь от бестолково прошедшей жизни.

Безвыходность поселилась у него в душе. Он помнил, что подобное состояние пережил как-то, когда ему было три или четыре года. Жили они тогда в деревянной избе, он не помнил почему, да это и не важно. Как-то среди ночи он по нужде и отправился на улицу. Тихо посапывала мама. На лавке у окна храпел дед. От лунного света, в комнате было светло, как днем. Но, выйдя в сени, он попал в кромешную темноту. Пройдя с вытянутыми вперед руками в направлении выходной двери, он уперся в бревенчатую стену с мохом между бревнами. Потрогал ладошками вправо – бревна, влево – тоже, а выходной двери нет. Тогда он решил идти на ощупь в одну сторону – в конце концов, должна же найтись дверь. Так он обошел сени по кругу, но дверей не было. Ниодной. Ни на улицу, ни обратно в комнату. От объявшего его ужаса он описался и, дрожа от страха, уснул прямо на земляном полу. Там его и нашла утром мама. Она взяла его на руки, погладила, согрела. Дверь была открыта. По земле стелился туман. Кричал петух. Он так и не понял, что с ним было ночью. То же с ним творилось и теперь. И он чувствовал себя таким же беспомощным и маленьким, так и не выросшим. Вот только мама, когда-то большая, сильная и добрая, теперь не придет, не погладит по головке и не прижмет к себе.

Узнав о смерти Маргариты, Игорь Тимофеевич, пусть и не смог вспомнить ее лица, почему-то решил, что именно она была женщиной его судьбы, и что если бы все эти годы он провел с ней, то у него все бы сложилось как надо. К тому же там был у него сын. После таких безрадостных размышлений он принимался себя жалеть. Днем, за суетой, придуманная им беда забывалась, но ночью ему иногда даже случалось всплакнуть. На следующий день после ночных страданий, он чувствовал облегчение, и на какое-то время жизнь начинала казаться ему светлее. И, тем не менее, на то, чтобы посетить могилу Маргариты его не хватило. Несколько раз обирался и все откладывал, а когда собрался, то оказалось, что бумажка с названием кладбища, описанием пути к её могиле и телефоном сына куда-то запропастилась. Искал, искал, да так и не нашел. А потом и порыв прошел.

По ходу поиска той злосчастной бумажки он еще раз просмотрел записки Маргариты и, найдя их в этот раз вздорными, сложил в новый пакет, заклеил его и опять положил в самый низ своего сейфа в кабинете. И лежать бы им там до морковкиных заговен, однако, собираясь в командировку в Сочи, он на них наткнулся и зачем-то взял с собой. Перечитать? Едва ли. Выбросить? Возможно. Но, скорее всего, он привез бы их обратно. Идея всучить их совершенно незнакомому человеку возникла у него спонтанно. Потом, как это часто бывает, он пожалел об этом, но дело было сделано. Он ведь даже не знал человека, которому их отдал. Да и тот едва ли стал церемониться. Выбросил. Не зря же он так рьяно хотел их ему вернуть.


Пояснения:

  1. кажется американская
  2. в настоящее время на месте этого бассейна - храм Христа Спасителя
  3. французские духи, детище Габриэль Шанель, мечта советских женщин
  4. Химиками называли осужденных за мелкие преступления, которых не содержали под стражей, но они обязаны были срок, определенный приговором, отрабатывать на химическом производстве.
  5. Произведенного в ГДР – Германской Демократической республике.
  6. Дворец бракосочетаний на улице Грибоедова
  7. круговой танец в 2/4 такта, состоящий из галопа и польки, а также персонаж романа Виктора Гюго “Собор парижской богоматери”.
  8. Это когда человек где-то числился на какой-нибудь должности, оставляя причитающуюся ему зарплату в распоряжении державшего его там руководителя.
  9. "Как не вижу – душа обмирает, как увижу – с души воротит


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.