C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
III. А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 3 ДИРЕКТОР ШКОЛЫ

Здравствуй, я Смерть

Друг мой, друг мой,
Я ужасно болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль
С.Есенин

Натали прервала свой рассказ, закурила "беломор", поморщилась и продолжила:

- Оказалось, что она значила для меня больше, чем я полагала, но поняла я это только тогда, когда ее не стало. "Ты свисни – тебя не заставлю я ждать!" И такой свист все-таки раздался. Но не от нее. Ей уже было не до свиста.

В первой декаде мая, после всех майских праздников, у меня поздно вечером неожиданно зазвонил телефон. Поздние звонки я не люблю, они для меня всегда тревожны. Звонил Филимон, который после извинения за поздний звонок, как обухом по голове, сообщал, что Маргарита очень плоха, и попросил меня срочно приехать.

Я уже говорила, не люблю Филимона и даже боюсь его. Он оказывает на меня демоническое действие. При звуке его голоса я вся напрягаюсь. Так было и в тот раз, тем более, что до этого он никогда мне не звонил. Не дождавшись моего ответа, он добавил, что Маргарита умирает и хочет меня видеть. Сказав это, он положил трубку, видимо, восприняв мое молчание за отказ.

...Мы с Маргаритой не виделись более двух лет. Тогда она строила планы на будущее, даже намекала о новом замужестве. Был у нее на примете вариант. Но человек полагает, а Бог располагает.

"С чего бы ей умирать,- подумала я,- молодая, красивая". Она как-то писала мне о каких-то своих "болячках", но как-то так неубедительно. Кто в нашем возрасте не болеет? У меня у самой: то там болит, то тут скрипит, то здесь вступило. Кто-то сказал, что если тебе за сорок, и утром у тебя ничего не болит, то убедись, жива ли ты.

И вдруг меня будто током ударило: прошлой ночью Марго мне снилась нехорошо. Приснилось мне, что она у меня в гостях, что мы с ней чаевничаем, сидим друг против друга через стол. Она мне рассказывает, что недавно встречала Сережу (того, что погиб), что он в большие люди вышел, к себе зовет, но она вся в сомнениях. В ответ я протягиваю ей баночку с джемом, а она вдруг начинает удаляться от меня, и я вижу ее далеко-далеко, как в перевернутый бинокль, но очень четко. Она там совсем молоденькая, остроморденький подросток с толстой черной косой. Такой я ее видела на фотографии. Потом она приблизилась и опять стала такой, какой я ее видела в последнюю нашу встречу, но очень грустной.

Она пытается мне что-то сказать и плачет, по ее щекам текут черные слезы, а я не могу разглядеть выражения ее лица. Я опять предлагаю ей варенье, но она уносится от меня вдаль, превращается в точку и пропадает.

...Звонок Филимона не оставил мне выбора. Я тут же созвонилась со своим завучем, рассказала ему суть проблемы и попросила зайти ко мне, чтобы передать ему свои наметки к педсовету. Живем мы в соседних домах, Затем позвонила на вокзал, узнала, когда утром уходит поезд на Москву, после чего связалась с Филимоном и сообщила, когда меня ждать.

Несколько часов в поезде я ничего не видела, не слышала и даже не думала. Сначала я мысленно подгоняла его, но с приближением к Москве меня стало одолевать предчувствие беды, и мне захотелось, чтобы он шел медленнее.

Филимон меня встретил на вокзале.

С нашей прошлой встречи он сильно сдал: пострел, исхудал, но бодрился. Еще в такси он рассказал мне о внезапно поразившем ее недуге.

Когда мы были в Кисловодске, она мне показала появившуюся у нее в районе груди у подмышки родинку, об удалении которой он говорил. Тогда она была размером с десятикопеечную монетку. По словам Маргариты, она увеличивалась. Мы пришли к выводу, что по возвращении в Москву ей следует обратиться к врачу. Поговорили, я и забыла о том разговоре.

Поход врачу она все откладывала, а родинка продолжала расти, и приняла неприятный вид. На нее обратила внимание ее массажистка и сказала, что у нее есть знакомый, классный врач-косметолог, который в условиях клиники может избавить от этой дряни при помощи лазера, так, что уже через месяц ничего и видно не будет.

Так она и поступила. У нее все зажило, а на месте родинки осталось только маленькое розовое пятнышко, которое со временем должно было исчезнуть. И все бы хорошо, но пятнышко, вместо того, чтобы исчезнуть, стало мокнуть.

Маргарита наведалась к тому же врачу. Он посмотрел, пощупал и дал ей какую-то мазь. Помогло: ранка затянулась, но не надолго. Так повторилось несколько раз в течение полугода. Тогда она обратилась к другому врачу. Тот оказался опытным, все понял, но процесс зашел уже слишком далеко.

Поняв безнадежность своего положения, Маргарита и стала выпивать. Она даже решилась на самоубийство. Не вышло. Ее спасли и дали допить выпавшую ей чашу... Заботливые, мать их...! (Натали выругалась и даже не извинилась.)

...Маргарита была у себя на Ленинском проспекте и уже не вставала с постели. Лежать в больнице она отказалась.

- При ней постоянно находится сиделка. Каждый день приходит лечащий врач,- сказал мне Филимон уже в лифте.

…Я нерешительно вошла в знакомую мне комнату. Большой букет роз стоял у изголовья кровати. Их аромат, запах лекарств и еще чего-то создавали сладковато приторный дух.

На фоне букета я не сразу разглядела на подушке ее маленькое, размером с кулачок, личико, а когда увидела, то не узнала. Маргарита была совсем не похожа на себя. …Ее лицо, высохшее и мертвенно-бледное, напоминало череп. …Она всегда была миниатюрной, но теперь на большой двуспальной кровати под пуховым одеялом она вообще затерялась.

Я тихо позвала ее, но мои слова не вызвали на ее лице никакой реакции. Позвала громче, и тогда ее глаза открылись и посмотрели на меня помутненным взором. Мне показалось, что она смотрит сквозь меня. Только через некоторое время их выражение стало приобретать осмысленность. Однако по тому, что выражение лица при этом не переменилось, я поняла, что она меня не узнала.

- Маргаритушка! Я это, я! Твоя Наташа! Что с тобой, Солнышко мое?- позвала я.

Она меня услыхала, и лицо ее исказилось гримасой улыбки. Она сделала усилие, чтобы подняться, но даже не смогла оторвать головы от подушки.

- На-та-ша,- выдохнула она.

Ее губы задрожали, длинные костлявые пальчики зашуршали по шелку пододеяльника, делая хватательные движения. При виде их руки-ноги у меня отнялись, стали ватными, и я опустилась на колени рядом с ее постелью и припала к ним губами.

Лежавший у ее ног кот угрожающе на меня зашипел и оскалился. Все дни, до самой ее кончины, он неотлучно находился при своей хозяйке, покидая только по делам и съесть что-нибудь, предварительно коснувшись носом ее щеки.

Эта ласка успокаивала Марго. Остальное время он лежал и только иногда вздыхал, но если кто-нибудь приближался, то угрожающе дыбил шерсть, шипел и грозил когтистой лапой. Меня он тоже подпустил только после уговоров и обнюхивания.

- Видишь, какой я стала,- просипела Маргарита едва слышно и беззвучно заплакала. - Обидно умирать такой уродиной.

- Для меня ты красавица на все времена. Я сейчас, Лапушка моя. Только умоюсь с дороги и вернусь,- ответила я, стараясь не выказать своего потрясения.

Однако как только я вышла из комнаты, у меня началась истерика, и прихватило сердце, так что сиделке пришлось сделать мне укол. Немного оклемавшись, я вернулась к ней, осторожно взяла в ладони ее безжизненную руку и прошептала, не надеясь, что она меня слышит:

- Почему ты раньше не позвала меня, Солнышко ты мое ненаглядное? Я бы приехала, не раздумывая.

- Мне больно, так больно, Наташа,- донеслось в ответ.- Cил нет терпеть. Дали бы мне что-нибудь и не мучили. Укол или таблетку. Скажи им, пусть они меня отпустят.

Дух человека ослабевает вместе с тем как слабеет тело. Боль убивает все его устремления. Перед ней нет героев. От нее человек хочет только одного, чтобы она как можно скорей прекратилась.

Мне самой не пришлось переносить сильную боль, только роды, но то совсем другое дело. Там боль, рождающая, а у нее была убивающая, разрушающая... После таких страданий, прекращение жизни, ставшей мучительной и безнадежной, должно, вероятно, восприниматься как избавление. Однако моя знакомая, врач скорой помощи, рассказала, что многие из тех, кто от невыносимой боли молил о смерти, как об избавлении, когда боль у них снимали, говорили, что еще хотят пожить.

Человек живет текущим мгновением. Многие, наверно, согласятся продлить жизнь хоть на несколько минут, даже будучи уверенными, что в конце этих минут его опять ожидают страдания. Человек ведь природой подготовлен к жизни, а не к смерти.

…Вечером она попросила меня, ее помыть.

То, что я увидела - невозможно передать словами. Я ведь знала ее тело, но тела уже не было. От него осталась только сморщенная оболочка, как спустивший воздушный шарик. Полным он был красив и весело трепетал даже от слабого ветерка, но воздух вышел и стал он жалок, и никчемен. Освенцим и Бухенвальд в одном месте.

Грудь ее, всегда маленькая и изящная, высохла совершенно. На ссохшемся ввалившемся животе глазом торчал пупок. Сказать, что "остались кожа и кости" было бы большим преувеличением. Ничего не осталось.

...С моим прибытием страдания Маргариты как-будто уменьшились. Может быть, я перетянула на себя часть ее боли. Она даже немного посветлела, а у меня затеплилась надежда на выздоровление.

…Я позвонила домой и в школу и сказала, чтобы меня скоро не ждали. ...Все дни, до самой ее кончины, я неотлучно находилась с ней рядом. Спала, там же, в кресле.

...Шторы в ее комнате все время были раздвинуты, даже ночью, а когда было можно, то и окно полностью было открыто.

- Не закрывайте,- просила она,- мир божий видеть хочу напоследок.

Отрадой для нее был птичий гомон из Нескучного сада... Ни травы, ни зелени деревьев ей больше никогда не суждено было увидеть. Только цветы, которые мы ей постоянно меняли.

- А ведь я, Наташа, крещеная,- сказала она мне в одно из просветлений.- Исповедовалась... К Богу потянуло. Грешила, грешила и все туда же... Да разве ж то был грех. Не грешить - вот это грех.

- Все мы не без греха,- ответила я ей, хотя какие у нее были грехи. Искупила она их своими муками.

Хотя смерть Маргариты была ожидаемой, пришла она неожиданно... В тот день утром она сказала мне:

- Сегодня на заходе солнца я умру. Будь со мной рядом…

- Хорошо, мое солнышко. Но все у тебя наладится.

Для себя она уже все решила. Тело, уступившее смерти, перестало мучиться, а разум обрел ясность:

- Не все я сделала, что хотела,- продолжала она. Много не успела. На пустяки растратилась,- продолжала она, ни к кому не обращаясь.- Когда умру, не надо меня в церковь... Свечечку поставь и все. И все... Если будете устраивать поминки, много не зовите... Ты знаешь, я не люблю сборищ... Мне будет неуютно, если много будет. Только своих. Хорошо? Маме сообщи... На антресолях… чемодан… Деньги. Ей дай… Увидишь Игоря,- сказала оно,- пусть простит меня. Виновата я перед ним... Плуто забери к себе. Не оставляй его... Мне будет плохо там, если ему будет плохо здесь... В шкафу тетради... Отдай Игорю... Сама прочитай, если хочешь... Если что не так - прости... Я тебя... Свечечку не забудь... Не за...

…После поминок я отыскала пакет с ее записками и на антресолях кейс, в котором были деньги, много денег. Я взяла для ее мамы две пачки. Филимон забрал все остальное. Как он ими распорядился, я не знаю.

Эти слова прозвучали как завещание.

Которого из Игорей она имела в виду, я не поняла, но уточнять не решилась. Надеялась, что еще представится случай узнать. Увы! Когда я прочитала ее записки, то поняла, что речь шла об Игоре-отце. Не зря же там были его телефон и адрес. Игорю младшему они ни к чему.

А еще она попросила ее умыть, причесать и переодеть во все чистое и новое.

Я сделала все так, как она просила.

Сложнее оказалось с прической, поскольку от ее волос, остались лишь жалкие островки. Поэтому из шелкового оранжевого шарфа я соорудила ей некое подобие тюрбана, поверх ночной рубахи надела на нее блузку кремового цвета, а на шею повязала красную косынку. Подбор цветов может показаться кричащим, но мне хотелось хоть как-то оживить смертельную бледность ее лица. Закончив, я поднесла ей зеркало. Увидев себя, она благодарно мне улыбнулась, в глазах появился живой блеск, и она заявила:

- А теперь я хочу шампанского, фруктов и шоколада. Ананасов хочу! Кутить хочу!

Признаюсь, от такого пожелания, прозвучавшего со смертного одра, я растерялась, не зная как быть. И отказать не могла, и согласиться тоже. Боялась навредить, я позвонила лечащему врачу, и тот, не задумываясь, ответил, что ей можно все...

Филимон, услыхав ее желание, был рад, как дитя. Он тут же с кем-то связался по телефону, и не прошло и часа, как нам привезли картонную коробку, а в ней шампанское "Абрау-Дюрсо", французский коньяк, коробка шоколада и разные вкусные вещи. Ну и, конечно, ананас.

Я накрыла на столике – маленьком, на колесиках. Очень удобно. Больная наблюдала за моей возней, и глаза ее блестели восторгом. Я даже подумала о наступившем переломе в болезни... Хорошо, что мы доставили ей эту радость...

Столик подкатили к изголовью кровати. Сели рядом. Филимон осторожно, без хлопка, открыл шампанское и наполнил бокалы. Я хотела подать один Маргарите, но она покачала головой:

- Ты с ложечки дай мне, Наташенька, с чайной. Капельку. Чуточку…

Мы чокнулись своими бокалами о ее - за ее здоровье, потом я влила ей в рот ложечку шампанского. Когда я собралась повторить, то она очень тихо, одними губами, сказала:

- Все! Больше не нужно. Достаточно.

Маргарита полежала немного и произнесла тихо, но внятно:

- Теперь, пожалуй, все... Прощайте... Увидимся там... Не торопитесь… Я подож…

…Совсем забыла. После "застолья" она попросила поднести ее к окну. Я осторожно подняла ее на руки и поднесла к раскрытому окну. Пушинка. За окном светило полуденное солнце, слышались голоса, и, кажется, щебетали птицы. Там же парк. Она посмотрела и закрыла глаза. Я постояла еще немного и положила ее на прежнее место. Мне показалось, что она спит, и я решила тихонечко выйти, но она вдруг опять заговорила:

- Теперь все. Пора к Валечке, Павлику, Сереже, Федору Анат... Заждались они меня... Как они там без меня?... Скоро я к ним…. Но я вернусь.… Не может быть, чтобы все кончилось.

Смерть пришла, как и обещала она, с заходом солнца. Ушла она без мук, тихо, так что я даже не заметила. Я сидела и держала ее за руку, чувствуя слабенькую струйку жизни в тоненьких пальчиках. Лучи закатного солнца играли на стене - окно комнаты смотрело на запад. Висевший на стене портрет Маргариты брызнул золотом и как-будто улыбнулся. Сама же она последним усилием оторвала голову от подушки, посмотрела на меня взглядом, в котором уже не было ни страдания, ни жизни, и сказала тихо и внятно:

- Теперь уже все. Прощай, графинюшка. Храни тебя Бог. Аминь!

- Не говори так, Солнышко мое,- прошептала я, и мне стало жутко то ли от ее слов, то ли от моего шепота.

- Вспоминай меня иногда, но не такой, какая я теперь. Вспоминай меня молодой,- продолжала она, не слыша меня. - И будь счастлива... Принеси мне на могилу цветов, если сможешь, полевых... Я буду ждать... Умру - и не узнаю, что будет… завтра... Не увижу белого снега,… зеленых деревьев,… облаков, кошек и собак, тебя... Я буду скучать по тебе.… Живи... Не спеши... Я подожду… Если станет грустно, знай – я помню тебя и люблю… и живи, живи, живи долго, живи всегда…

Последнее она почти выдохнула. Затем повела взглядом по сторонам, будто запоминая все, с чем расставалась, глубоко вздохнула и, видимо, посчитав свои земные дела завершенными, повернулась лицом к стене. Так и лежала неподвижно, с открытыми глазами, и только губы иногда что-то шептали по-английски или по-французски…, только не по-русски. Может быть, она бредила, а может, грезила... Потом затихла, осталась один на один с остатком своей жизни, и только рот ее продолжал беззвучно открываться и закрываться, ловя последние ее мгновенья.

А я гладила ее безжизненную руку: "До встречи в другой жизни". Она верила, что другая жизнь есть, и что я обязательно с ней встречусь. Ее тонкие пальчики слегка подергивались, будто что-то стряхивали и не могли стряхнуть, а порой делали слабое хватательное движение.

За что, за какие заслуги Ее величество королева Марго жаловала меня графством, я не знаю, и уже никогда не узнаю.

Момент ее смерти я пропустила, хотя и сидела около нее неотлучно. На какой-то миг, я отключилась, и это произошло. Каюсь.

Первым перемену учуял кот. Он вдруг громко и протяжно, не по-кошачьи завыл. Я, не поняв причины воя, захотела его угомонить, чтобы он не разбудил спящую, но он отмахнулся от меня, подошел к лицу хозяйки, понюхал и пошел прочь. Ночью я нашла его в ее комнате, на платяном шкафу.

Я какое-то время еще продолжала гладить руку Маргариты, не решаясь признать свершившееся. Только когда ладошка в моей руке стала совсем холодной, я посмотрела на ее лицо. Она так и осталась с приоткрытым ртом, как бы ловя последний глоточек жизни. Две слезинки выкатились из потухших глаз и застыли в глазницах.

Смерть просветлила ее лицо. Страдания его покинули. Оно стало чистым, прекрасным и молодым, с неземным веселым выражением. Вернуло себе былую прелесть, будто ее душа, покидая тело, просияла на нем недоступной нам, живым, улыбкой. Преображенное смертью, оно выражало высшую степень блаженства. В дорогих мне чертах я счастливую Маргариту и подумала, что смерть - это не так уж и страшно, а может быть и совсем не страшно. А еще на ее лице было удивление: "Смерть... Вот ты, оказывается, какая...“

Я прижала пальцами ее веки, навсегда закрыв стекленевшие глаза, и задержала, чувствуя влагу последних ее слез. Филимон (он вошел и остановился у двери, боясь шевельнуться) спросил хрипло и тихо:

- Уснула?

- Умерла, отмучилась,- выдохнула я, опустилась на колени и поцеловала ее в губы.

Он стоял, прижав ладони к груди, будто молился. Потом приник лбом к полу, и зашептал подвывая:

- Господи! За что ты так?... Почему она? Почему не я?... Спаси ее светлую душу!

Я старалась сдержать рвавшиеся из груди рыдания, но неожиданно завыла по-бабьи, во весь голос.

- Умерла, умерла, умерла,- шептал Филимон, опускаясь на колени рядом со мной, и вдруг тоже завыл.

Долгий звонок в дверь прервал наши вопли: звонили напуганные соседи... Из окна, из темнеющего Нескучного сада, доносилась легкомысленная, нескучная музыка.

Солнце скрылось за дома за рекой. Часы за стеной пробили десять... Я наклонилась, еще раз поцеловала остывшие губы и впервые не почувствовала родного запаха. Только запах духов... Круг ее жизни замкнулся. Ее уже не было. Она уже была там, откуда не возвращаются... Надеюсь, очень хочу надеяться, что покинула она этот мир умиротворенной.

…Ночью я не спала, не могла заснуть, все думала о смерти. Я не плакала, слезы сами бежали из глаз. В комнате за стеной диванными пружинами скрипел Филимон. Он тоже не спал и тоже, наверно, плакал. А в спальне безучастно лежало то, что осталось от Марго.

...В те дни в Москве стояла тропическая жара и, опасаясь быстрого разложения и запаха, мы с Филимоном решили отправить ее тело в морг.


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.