C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
III. А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 5 МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ

Кризис

Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые.
И.С.Тургенев, Утро туманное.

        Москва встретила Петра Андреевича снегом с ветром. Морозило. Мостовая и тротуары были покрыты смесью снега, грязи и реагентов, коими щедро поливаются и посыпаются московские улицы. Придя домой он, первым делом, накормил синьора Карабаса. Тот по нему соскучился: еще в прихожей он на радостях вспрыгнул к нему на колени, ткнулся носом в щеку и лизнул в губы.

Топить еще не начали, поэтому в квартире стоял холод собачий. Но его раздражил не столько холод, его, почему-то раздражила ее евроотремонтированность: чистота стен, белизна окон, блеск паркета. Раньше пол был досчатым, и его приходилось красить. Если бы не несколько оставшихся из прошлой жизни вещей: старинного зеркала, маминой швейной машинки, шкафа, книг - то хоть из дому беги.

Это раздражение, глухой, как сквозь вату, звон в ушах и тупая вязкая головная боль, сильнее обычного боль в спине, и озноб, переходящий в дрожь всего тела означали, что он заболевает, и, пока не поздно, нужно было что-то предпринимать.

Сначала нужно было согреться и что-нибудь съесть.

Поскольку готового ничего не оказалось, а заниматься стряпней не было сил, то он обошелся ложкой меда и чашкой горячего чая, лег в постель, укрылся, положив поверх одеяла шерстяной плед и дубленку.

Как только он начал согреваться и дрожь в теле унялась, ему послышалось:

- Петенька, дорогой, иди к мамочке. Ты устал. Тебе плохо. Усни у меня на ручках, а я тебе спою. Тебе станет лучше:
Баю, баюшки, баю,
Не ложися на краю,
Ато упадёшь,
Себе носик разобьешь.

Он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком. Сидит он у мамы на коленях, она прижала его к себе и нежно гладит по волосам, по спине, по не согревшимся ногам. Прильнув к ее груди, он слышит, как бьется ее сердце, и вдыхает ее родной запах. Ему стало тепло и радостно. В последний раз такую радость он пережил, когда узнал, что у него родилась дочь.

Всю свою не короткую по нашим меркам жизнь Петр Андреевич оставался, по сути, ребенком: вполне возможно, что глубине его души он верил, что детей находят в капусте или их приносит аист, а подарки в Новый год дарят Дед Мороз со Снегурочкой. И хотя считал себя весьма практичным, все житейские дела за него решали сначала мама. Она была его опорой. Когда он женился, эта функция в какой-то мере перешла к Тамаре, его жене. Примечательно, что между ними не возникло конкуренции. Хватило обеим. Когда они ушли, эту обязанность приняла на себя Натали. Только когда и ее не стало, он понял, что за своими женщинами жил, как за каменной стеной, занимался своей наукой и горюшка не знал.

Натали, уже после того, как они стали мужем и женой, было это на корабле, когда они плыли в Испанию вспоминая время, когда они были молодыми, сказала, между прочим:

- Ты, поди, и сейчас вздыхаешь по Марго. А зря, мой дорогой. Сначала она была покрутить с тобой, задурить тебе мозги, ты ведь мужик видный. Но потом передумала. Не вздыхай. С ней бы ты пропал. Она была великая женщина, маркиза Помпадур или Екатерина Великая, но хищница прости меня Господи, что я так про покойницу. Любила же тебя я. Только ты этого не увидел.

Вглядываясь в океанскую пустыню, он слушал ее рассуждения и сводил воедино свои отношения с Маргаритой в Индии, впечатление от первого прочтения ее записок и то, как оно изменилось, когда он прочитал их еще раз, более внимательно. Выходило, что Натали была права. А она, видя, что муж не поддерживает разговор, решила больше к нему никогда не возвращаться. И вообще о Маргарите они больше не разговаривали.

Спи сыночек, засыпай…
А вот бабушка пришла,
Нам гостинцев принесла,
- пела мама.

Бабушка Сима, Серафима Андреевна, мать его отца, жила с ними, но поскольку его и ее совместное проживание было недолгим, он ее почти не помнил. До войны, когда она бывала дома дольше и чаще, он был еще очень мал, чтобы что-то помнить, а в эвакуации, куда они выехали вместе, она почти все время проводила на службе.

Но кое-что его память сохранила. Помнил он, что она приносила очень вкусные вещи (имела доступ к снабжению не для всех) и играла на рояле. Помнил, что она курила “козьи ножки” и носила пенсне на черной ленте, как Чехов, и что у нее был басовитый немного хриплый голос. А еще запомнились картофельные оладьи, которые она приготовила на его день рождения и странное название жира, на каком она их жарила. Лярд. То, что топленное свиное сало, именуемое смальцем, он узнал много позже. Оладьи получились - ничего вкуснее он, кажется, и не ел. Еще тогда она принесла плитку американского шоколада, но ее он забыл. Что-то из этого было еще перед войной, что-то уже в эвакуации. В его же больном сознании бабушка явилась как что-то белое, со странным запахом – смеси табака или махорки, духов и чего-то терпкого.

В эвакуацию бабушка уехала с Наркоматом, где служила секретаршей большого чина. С ним ее связывали долгие годы совместной работы и дружба. Он взял ее с собой, а она - внука и дочь – Петю и его маму.

Секретаршей она была только по названию, по сути же – правой рукой шефа, которой, можно сказать без преувеличения, отводилась не последняя роль в принятии им решений. Бабушка и дочь пристроила к себе. Должность не абы какая, курьер, но к ней полагались продовольственные карточки.

        Серафима Андреевна овдовела во время гражданской войны.

Беспорядки семнадцатого года застали ее с пятилетним сыном Андрюшей в ее имении на юге страны, где она провела все военные годы. Решила и смуту там пересидеть. Там ее и нашел муж. Он с несколькими сослуживцами пробирался к генералу Корнилову, и заехал к ней на день. Больше они не виделись.

До весны восемнадцатого года все было спокойно. Гражданская война проходила как бы в стороне от их местности. Но к весне страсти добрались и до них. Начались грабежи. Причем грабили свои. Когда прямо у нее на глазах было вывезена столовая и кухонная посуда, а вместе с ней и рояль, и сделал это без стеснения мужик, которого она знала в лицо, она решила, что нужно убираться, пока не поздно. Тут и известие пришло о гибели мужа. За кого, за красных или за белых, погиб дед Петра Андреевича, она свою семью не посвятила. Сыну, когда тот подрос, она сказала, что его отец погиб на фронте. Тот, будучи уже вполне советским мальчиком, решил, что, конечно, за власть рабочих и крестьян. Позднее он, возможно, понял, что к чему, но понял и время, в каком жил.

        Серафима Андреевна намеревалась отправиться на юг, чтобы потом морем перебраться за границу. До ближайшей железнодорожной станции довез их кучер. Всегда внимательный к барыне, он был заносчив и груб, а за провоз в ее собственной коляске стребовал с нее кольцо с бриллиантом, которое было у нее на пальце. И, тем не менее, по прибытии высадил их, даже не помог внести вещи в станцию. Так и стояла она с двумя баулами и с ребенком, пока какой-то солдат не сжалился над ними. Он перенес их пожитки внутрь станции, устроил в углу, чтобы не толкали, и ничего не спросил за труды. Однако на этом их путешествие и закончилось.

На юг поезда не ходили вообще. В северном направлении они шли, но редко, а те, что шли, были переполнены. Люди висели на подножках вагонов, сидели на крышах. Понимая, что такой способ передвижения не для нее, она даже не покидала своего угла. Еще немного, и она бы решила возвращаться к себе в имение, но на станцию прибыл воинский эшелон красных, и все смешалось. Прибывшие первым делом принялись устанавливать “революционный порядок”: ловили мешочников, прочих подозрительных. Сима попала в их число - одета по-буржуйски и в пенсне – она уже тогда его носила. Их задержали.

В комнате, куда их, вместе с другими задержанными, привели, за столом сидел мрачный тип в кожанке. Он курил “козью ножку” и, стряхивая пепел на стол перед собой, чесал всей пятерней курчавую шевелюру, увенчанную блином кожаного картуза. Осмотрев отловленных, он распорядился:

        - Запереть. Утром разберусь. А эту,- он ткнул пальцем в Симу,- ко мне. Сейчас допрошу. Пацан пусть здесь сидит. Чаю ему дайте и сахару.

        - Слушаюсь, господин… товарищ комиссар,- ответил один из подчиненных, пряча в усы улыбку.

        Как только закрылась дверь его комнаты, комиссар без лишних слов (человек занятой) облапил Симу и потянул койке. Но она, отпрянув, неожиданно ударила его, от чего претендент на ее тело охнул и опустился на пол. Этому удару по болевой точке ее научил ее друг еще в гимназии, после того, как ей пришлось спасаться от пьяного солдата. Давно было, а нужда заставила - получилось.

        - Что ты себе позволяешь?- прошипел комиссар, пытаясь вытащить наган.

        - Это что вы себе позволяете, господин-товарищ комиссар?- ответила женщина, решительно ставя ногу в ботинке с каблуком на его промежность.- Не вздумайте! Хуже будет. Мне, как я понимаю,  терять нечего.

        - Да я тебя… я тебя в караулку отдам. Там знаешь, что с тобой сделают?

        - Знаю,- отвечала Сима, усиливая давление ботинка.- Но прежде, чем вы успеете позвать кого-нибудь, я… В общем, вам больше никогда не захочется… Надеюсь, вы поняли, о чем я?- продолжала она, шевеля ступней. Она не знала, как поступит дальше, но продолжала начатое, понимая, что выбора у нее нет.

Блеск пенсне, слова сквозь зубы, сильная боль в месте удара и страх за свое “мужское достоинство”, которого он мог лишиться, подействовали и, в знак предлагаемого примирения, комиссар погладил находившуюся перед его лицом коленку, а Сима, решив, будь что будет, убрала ногу с коммисарова хозяйства.

        - Вы можете меня убить, но надругаться над собой я вам не позволю,- сказала она голосом, почему-то ставшим звонким. Тоном его не оставлял сомнений, что так и будет.

        - Послушай, как тебя там?- сказал комиссар. Он все еще сидел на полу.

        - Серафима Андреевна. И вообще попрошу обращаться ко мне на ВЫ. Мы с вами коз вместе не пасли и брудершафта не пили,- отрезала женщина.

        - Серафима Андреевна,- продолжал он, придавая голосу  спокойный тон, - где ты… вы научились так драться? До сих пор не могу очухаться.

        - Вас там не научат,- ответила Сима, решив гнуть свою линию до конца.- Вы, значит, так обращаете классовых врагов в свою большевистскую веру?

        - Ладно, мир. Больше не повторится,- продолжал комиссар.- Вы куда едете?

- В Москву,- ответила она. Сообщать, что хотела на юг, было безумием.

- Я мог бы вас, Серафима Андреевна, посадить на поезд до Москвы. Да делать вам там нечего. Там голод - нечем кормить рабочих и солдат. Таким же, как вы, белой кости, вообще не на что рассчитывать. Могут и расстрелять.

В комнате установилось молчание. Комиссар о чем-то размышлял, почесываясь. Сима была в растерянности. Она не знала, что ждет ее и сына.

- Вы на машинке печатать можете?- спросил комиссар, наконец-то поднимаясь с пола.

- Не приходилось, но думаю, что смогу научиться.

- Образованные?

        - Гимназия. Курсы женские.

        - Это хорошо. Идите ко мне работать. Не обижу.

- Но у меня сын?

        - С вами будет жить.

        - Тогда я согласна,- ответила Сима, понимая, что ей выбирать не приходится.- Но об этом,- она показала на постель,- и не думайте.

        - Слово коммуниста,- ответил комиссар и постучал себя по груди.

        - Всего то? Ему цена – медный грош. Вы же брехуны и ворюги,- продолжала наступать женщина. Она боялась, боялась не за себя, за сына. Для его спасения она была готова пойти к черту в пекло, а не то, что на службу к большевистскому комиссару.- Слово честного человека верней. Надеюсь, вы не забыли, что это такое?

        - Честное слово. Ей богу. Вот те крест,- духом выпалил комиссар.

        - Ладно, верю,- сказала она и добавила:- Так курить хочется, что уши опухли.    

- Это можно,- ответил он, поднимаясь с пола и доставая кисет.- Бумага внутри.

- А вас-то как зовут?- спросила Сима, сворачивая себе папиросу. Просыпала махорку и, виновато улыбаясь, вернула кисет хозяину.

        - Яков я,- ответил он, ловко смастерил “козью ножку”, прикурил от коптилки и протянул ей.

        - А по батюшке?- спросила она, затягиваясь.

        - Аронович,- ответил он.

        - Еврей?

        - А это имеет значение?- спросил он с вызовом.

- Никакого. Сорвалось как-то,- она смутилась бестактности вопроса.- Впрочем, это итак видно.  Чего же вы тогда крестом-богом клялись? Ну да ладно.

- Так вот, уважаемый Яков Аронович, я вам верю. Считайте, что мы договорились. Я буду на вас работать,- сказала Сима срывающимся голосом и протянула руку. Она согласилась, в надежде, что это ненадолго – смуту усмирят, и все вернется на свои места.

        - Вот и ладненько,- ответил комиссар, осторожно пожимая ее дрожащие от волнения пальцы.- Тоненькие, как спички, а так врезала.

Он был рад, что так все вышло, что он получил отпор в своих поползновениях. Очень скоро        Серафима Андреевна стала для малограмотного  комиссара дивизии не только правой рукой, но в значительной мере и головой. Она редактировала его донесения и доклады наверх и директивы вниз, придавая особый блеск. Помогала готовить речи и выступления. Его донесения и доклады наверх понравились так, что толкового комиссара дивизии перевели в РВС армии, а потом и фронта. И всюду он брал с собой свою палочку-выручалочку - Серафиму Андреевну.

Когда Гражданская война закончилась, Якова Ароновича перевели на хозяйственную работу. Она последовала за ним, продолжая заниматься все тем же – готовить для него отчеты и доклады. Со временем он и сам поднаторел в делах подобного рода, но блеска, как у нее, не достиг. Как-то он предложил выдвижение на соответствовавший ее потенциалу пост, но она отказалась:

        - Я дворянка, и вам это известно. Об этом, слава Богу,  благополучно забыли, но как только речь пойдет о выдвижении, обязательно вспомнят, неважно, что фамилия у меня теперь другая. И где тогда меня искать? А за мной и вы можете загреметь - столько лет укрывали классового врага. Так что увольте, пусть остается, как есть.

        - Да,- сказал он, оглядываясь по сторонам. Они шли по бульвару.- Знать бы, что такая мерзость получится, ни в жисть бы не ввязался. Жил бы в своем Староконстантинове.

        - А где это, если не секрет?

        - Это на Украине, к западу. Старинный город, красивый. Расскажу при случае. Сапожничал бы, детей бы нарожал. А то ведь, один. Ни жены, ни детей. У отца моего - семеро по лавкам. Отец мой классный сапожник. Ему даже из Киева заказы были. Или в Каменец-Подольск подался, к дяде. Он был мужским портным, тоже высокого класса. Детей у него не было, так он меня звал, чтобы подучить и дело передать. Так нет же, черт меня дернул политикой заняться. Эмиграция. Странствия.

        - Вы и в эмиграции были. Что-то Европа вам лоску не придала.

        - Если бы Европа. Америка. Шахта. Потом нанялся матросом на торговый корабль. Как-нибудь расскажу. Маркса я начитался, Чернышевского, будь они не ладны. Ленина я тоже читал, но уяснил только то, что кроме власти ему ничего не нужно было. Власть то он получил, а вот жизни Бог не отмерял. Думаю, поживи он дольше, все пошло бы иначе, но не думаю, что лучше. Он же был обыкновенной “кухаркой”, взявшейся править государством. Наверно собирался царствовать. Если бы он один. А то ведь большинство из тех, кто вместе с ним наверх выпрыгнул, так ничему и не учились. Только: давай, давай и матерщина. Как там в песне: “Донецкий слесарь – боевой нарком”. А ведь от наркома до слесаря, как я где-то читал, как от государя до милостивого государя. Неучи и недоучки.

        - Что-то вы разговорились, Яков Аронович. Не к добру это,- опасливо посмотрела по сторонам Серафима Андреевна.

        - Отец меня, дурака, уговаривал, бросить политику - дурное  дело и заняться настоящим,- продолжал он, не обращая внимания на предостережение.- А когда у него не получилось, проклял. В позапрошлом году я ездил туда, восемьдесят ему было, хотел поздравить, подарков припас, так он меня даже на порог не пустил. Такие вот дела, друг мой дорогой Серафима Андреевна.

        Предложение, стать его женой, последовавшее вскоре после этого разговора, тоже было отклонено. Здесь причина была иной:

- При всем уважении к вам, дорогой Яков Аронович, я вас не люблю. Тогда зачем огород городить? Давайте останемся друзьями. Хорошими друзьями.

И все же, несмотря на все разочарования, держа нос по ветру, бабушкин шеф увернулся от катка репрессий и, продолжая занимать высокие посты, дожил до безопасных времен. Чего не скажешь о ней, его помощнице и друге.

Когда немцев от Москвы отогнали, бабушкино учреждение вернулось в столицу. Уезжая, она пообещала, что при первой возможности заберет и их. Но проходили недели и месяцы, а от нее - ни слуху, ни духу. Письма, которые мама посылала на их московский адрес, оставались без ответа. А Серафима Андреевна и не могла ей ответить. В дороге она простудилась и умерла от воспаления легких, не доехав до Москвы. Уже после войны они пытались отыскать место, где ее похоронили, но, увы. Так и ушла, не передав потомкам преданий старины глубокой своего древнего рода и рода своего погибшего мужа, петиного деда. Ни родного пепелища, ни отеческих гробов. И помолиться негде бедному атеисту.

Когда мама поняла, что на помощь бабушки рассчитывать нечего, она стала сама действовать. Решив, что с возвращением в Москве их никто не ждет, она написала письмо своему троюродному брату Василию. Его, отец приходился ей двоюродным дядей. Он жил в небольшом поселке, на полпути к Москве. Она описала положение и попросила, если можно, принять до конца войны.

И хотя родство было - седьмая вода на киселе, троюродный брат оказался Фомой, помнившим его. Он ответил, что примет их с радостью. Места хватит.

Был он инвалидом – лишился левого глаза, который он на людях закрывал черной нашлепкой на шнурке, и указательного пальца левой руки в военном конфликте у озера Хасан. Получил за это орден Красной звезды, который ему вручил сам маршал Блюхер.

- Я так и не понял, из-за чего мы тогда сцепились с японцем. По-моему не он начал,- сказал он как-то.- Было бы из-за чего. Место гиблое, никому не нужное, земли с гулькин нос, а столько хороших мужиков положили.

Они переехали к Василию и благополучно прожили у него до тех пор, пока вернувшийся с фронта и демобилизованный отец не забрал их. В их московский дом попала бомба и его не стало. Вместе с ним не стало и их имущества. В Москве их ждала комната в коммуналке, в сравнении с которой ветхое жилище Василия казалось хоромами.

Василий был добрым, сердечным, но пьющим, хотя не до положения риз. Пить он стал после того, как жена умерла. Выпивку для себя он гнал сам. В дело шли даже картофельные очистки. Но в основном друзья-приятели за угощение обеспечивали его сырьем. Он не продавал, с собой тоже не давал. Только угощал. С появлением в доме родственницы с сыном пить стал меньше, и друзей-приятелей отвадил.

Он был вдов. Жена умерла вскоре после того, как он пришел увечным. С горя или так совпало. Поэтому, приглашая на житье родственницу, он имел мысль, на ней женится, чтобы хозяйка была в доме. Но узнав, что муж ее жив и воюет, отбросил это намерение.

Нрав Василий имел мрачно-веселый.

Трезвым или слегка “выпимши” он был балагуристый, смешливый: шутки-прибаутки и подначки сыпались из него, как из мешка. Была у него, к примеру, такая, когда он приставлял культю оставленного на войне пальца к ноздре и делал вид, что ковыряет в носу. На взгляд непосвященного выходило, что ковыряется он в своих мозгах.

Когда же “перебирал”, становился угрюмым и начинал рыдать, обливаясь горькими слезами, оплакивал жену, умершую несколько лет до того,

- Знашь, Мария (это петина мама), какой она была бабой. Жили мы с ней душа в душу (злые языки говорили, что она его поколачивала),- говорил он, размазывая изуродованной пятерней по морщинам молодого, состарившегося лица пьяные слезы.

Оплакав в очередной раз горячо любимую супругу, Василий переходил на проклятья. Обычно он начинал с Бога и его матери, которых корил за свою горькую долю. Затем начинал костерить власть и даже, страшно сказать, САМОГО. И никто не донес. Может, и доносили, но ТАМ решили не связываться с безвредным калекой-орденоносцем.

На следующий после такого торжества день, он вставал с петухами, брал косу и уходил на ближний луг - заготавливал корм для скотины. Работал так, что рубаха чернела от пота, и при этом горланил на мотив довоенной строевой песни: “Если завтра война, слепим пушки с говна, в жопу пороху набьем, всех фашистов перебьем.” Он вообще любил петь: пел довоенные песни, безбожно перевирая слова.

Когда они приехали, Василий имел небольшое хозяйство: козу, несколько кур, огород. С приездом родни он завел еще одну козу – ребенку молоко нужно. Для них он и косил сено. Кур тоже стало больше. Ребенку нужны свежие яйца. Петр Андреевич употреблял сырые яйца и взрослым, пока не заговорили, что они сплошь заражены сальмонеллезом.

Трудился Василий в артели, производившей сушеный лук и сухари. Был он ездовым – водителем кобылы, единственного транспортного средства артели. Также он занимался всяческим ремонтом – столы и противни, окна двери, и вообще все, что ломалось, поскольку был единственным мужчиной в артели. Петина мама хотела тоже наняться в ту артель, надо же где-то работать, но Василий ей не позволил:

- Нечего тебе там делать. Хуже каторги. Найду я тебе работу в другом месте. А нет, так занимайся хозяйством. Козы теперь у нас две – молоком обеспечены, цыплят выведем – к осени подрастут. Петушков съедим, куры нести яйца будут. Картошки посадим больше. Капусты насолим. Тоже не курорт, вкалывать придется, но там… Бабы там за полгода вид теряют. А ты вона какая красавица у нас. Любо-дорого. Твой мужик мне не простит, если я позволю тебе там работать.

Однажды дядя Вася взял с собой на работу Петю: показать племяша и он пусть посмотрит, где его дядька пропадает целыми днями.

Он увидел, как в большой полутемной комнате с тусклыми окнами, женщины на больших столах большими ножами резали луковицы на кольца. Так же, как мама, когда готовила, только много. Дальше смотреть ему расхотелось. Слезы залили глаза. А работницы же даже не морщились. Их луковое горе не брало. Сухари делали в другой комнате, но в тот день там не работали.

Несмотря на то, что с сохранностью сухарей в артели было строго - стратегический продукт, дядя иногда приносил домой парочку. Он готовил из них квас и делал тюрю: крошил в квас, добавлял лука, какой-нибудь зелени с огорода и заправлял постным маслом, если оно имелось. Но можно и без масла. Выходило довольно вкусно, но как оказалось для того времени. Как-то Петр Андреевич угостил тюрей своих, так они есть не стали. Даже мать, которая у Василия ела и похваливала, нос отворотила. Больше он тюрю не готовил, но сам первые блюда по возможности и сейчас ест с черными сухарями, кладя их ломтики в тарелку, и ему вкусно. Только сухари должны быть из свежего хлеба. Вкус сухаря из черствого хлеба ему не нравится.

Потчевал их Василий своим блюдом, приговаривая:
- Кушай, Вася, тюрю. Молочка то нет.
- Так была ж коровка. - Увели, мой свет.

Все бы ничего, но в конце любой трапезы он обязательно угощал Барбоса, беспородного и безгодового пса, жившего во дворе. Он просто ставил миску с остатком на пол, и тот вылизывал ее дочиста. Поскольку с посудой было не густо, то мама, а она была очень брезгливой, всякий раз миску, из которой ела собака, оттирала золой. Василий, прознав про это, перестал так делать. Завел Барбосу персональную посуду.

В свободное от работы и выпивки время Василий столярничал: мастерил незамысловатые стулья, табуретки и скамейки, которые сбывал соседям. Один раз на заказ смастерил детский возок и зыбку – кроватку для ребенка. Он не дорожился – кто сколько даст. Можно и натурой: овощами, яйцами, кормом для живности. В хозяйстве все сгодится.

Для столярных дел в сарае, где жили козы и куры, был закуток с верстаком. Там на полке и на вбитых в стену колышках лежали и висели всевозможные инструменты: рубанок, фуганок, стамески, долота, пилы и много еще чего.

Петя любил наблюдать за работой дяди, за тем, как из никчемной деревяшки у него получалась вещь. Рассказав Пете, что он собирается смастерить, он принимался за дело: тесал, строгал, пилил: фуганок выдавал стружку тонкую, как бумага, почти прозрачную. Если материал был новый, то от нее исходил приятный дух. Когда деталь была готова, дядя зачищал ее стеклышком, чтобы ни сучка, ни задоринки.

Петя ему всегда помогал: подержал, подавал инструменты и даже делал коловоротом отверстие. Иногда даже пилил и даже строгал. Любовь к столярному ремеслу и вообще сделать что-то своими руками остались у него навсегда. Он, конечно, не мастерил табуретки или скамейки, но если отваливалась ножка, то он запросто мог ее приделать. А еще он не мог пройти мимо брошенного обрезка доски, металлического уголка. Подбирал и оценивал, что из них можно сделать, и, как правило, придумывал, порой не сразу: тогда вещица ждала своего часа и, как правило, он приходил.

        Однажды к Василию приехал его родственник их деревни. Приехал он верхом на лошади. Они, как водится, “посидели”, а перед уходом гость предложил Пете прокатить его на ней.

        - Ты не боись, она у меня смирная,- заверил мальчика хмельной хозяин животного.- Мухи не обидит.

        Петя с радостью согласился, ведь все время, пока гость “беседовал” с дядей, он не отходил от лошади, приносил ей травы и сена из дядиных запасов. Она спокойно стояла, брала у него из рук угощение и только неистово хлестала хвостом одолевавших ее мух. Однако как только гость усадил его в седло, животное неожиданно взбрыкнуло и вприпрыжку понеслось. Не ожидавший от нее такой прыти хозяин, которому даже для того, чтобы она просто шла, приходилось использовать хворостину, выпустил повод.

Оказавшийся во власти бегущей невесть куда лошади, Петя обеими руками вцепился ей в гриву и завопил что было мочи:

- Мама!

Мама была в доме, не слышала вопля своего дитяти и не видела его скачки, но даже потом, слушая рассказы очевидцев, она хваталась за сердце. Лошадь же, пробежав шагов сто, остановилась и, как ни в чём ни бывало, принялась щипать траву.

        - Лихо у тебя получилось гарцевать, парень. Я бы так не смог. Буденовец,- сказал протрезвевший гость. Клячу же он ткнул кулаком в бок, так что она икнула, и сказал:

        - И какая такая муха тебя укусила, дура шальная.

        Очевидцы той скачки на лошади пятилетнего мальчишки, и того, как он  лихо ее остановил, были в восторге. Они ж не видели его полных ужаса глаз и замершего от страха сердца. Пока они там жили, его иначе как Буденовец не называли. Но Петя, а позднее и Петр Андреевич с тех пор старался держаться от лошадей подальше. Как-то, когда он учился в институте, ему предложили бесплатную туристическую путевку на Алтай: жить в палатке, еду готовить на костре: рыбалка, не исключена и охота. Мечта. Он, конечно, ухватился, но узнав, что какую-то часть пути придется проделать верхом на лошади, он отказался. Даже на слоне в Делийском зоопарке, на что уж экзотика, он кататься не стал.

        

Рядом с поселком протекала речушка, неширокая и мелкая, воробью по колено. Поселок она огибала стороной, а из-под земли в нее впадало множество родников, поэтому вода в ней была чистая и холодная, можно было пить. В ней в изобилии водились раки, которые в солнечную погоду прогуливались по песчаному дну, а мальчишки хватали их  руками за темно-бурые спины и клали за пазухи.

        В месте, где раньше была запруда и мельница, развалины которой еще стояли, речушка превращалась в озерко, куда летом ходили купаться.

Со стороны поселка берег озерка для купания был непригоден: был обрывист и зарос кустами, ветки которых свисали до самой воды. Подойти к воде можно было только по сырой, покрытой черной липкой грязью тропке, цепляясь за ветки, а выбраться, так, чтобы не перепачкаться в этой грязи, было вообще невозможно.

Но противоположный пологий берег, до которого было метров полста по воде, был песчаный. Добраться туда можно было, если перейти речку в узком месте, сделав крюк метров в триста вверх по течению. Все так и поступали и только мальчишки шли прямо. Они, не спускаясь к воде, они прыгали с берега и плыли.

Не умевший плавать Петя тоже ходить вокруг не захотел и придумал свой способ переправы: Он прыгал с берега солдатиком, достигнув дна, до которого в том месте было метра два, делал там несколько шагов и отталкивался, а вынырнув, делал вдох и опять погружался. И так пока не достигал места, где можно было стать хотя бы на цыпочки.

Первый раз он прыгнул, не подумав: все стали прыгать, прыгнул и он. Только коснувшись ногами дна, вспомнил, что плавать не умеет, что вообще никогда в реке не купался. Тут бы впору запаниковать и начать тонуть, но именно в этот миг он придумал свой способ. Однако, выбравшись на берег, он навсегда решил, что никогда больше не будет делать как все, что он ни как все. Это было его шестое лето.

Иногда Петя задерживался на высоком берегу понаблюдать за водившимися там во множестве голубыми стрекозами. На ветки они не садились, а зависали в полете над водой, подобно маленьким вертолетам. Повисев так, они куда-то стремительно уносились, а их место занимали другие. Иногда из воды выпрыгивала рыба. Блеснув серебристым боком, она хватала приблизившуюся к воде муху, и, шлепнувшись в воду, скрывалась в темной глубине. Если сидеть тихо, то также можно было увидеть ни раз, и ни два. А как-то к берегу подошла стайка молоди. Обычно они держались на мелководье, на солнце, где вода теплее, а тут что-то их потянуло в тень и на глубину.

Рыбки резвились. Иногда то одна, то другая выпрыгивала из воды за добычей – игра игрой, а есть то надо. Но вдруг они все разом принялись выпрыгивать, будто над ними нависла туча мух. Оказалось, снизу к ним подошли хищники, они, чтобы спастись, пытаясь взлететь. Но рожденный плавать – летать не может!

Однажды, переправляясь на другой берег своим способом, Петя, при очередном выныривании, наткнулся головой на преграду. Что-то не давало ему вынырнуть, толкало в глубину.

- Мама,- попытался завопить он, хлебнув воды, стал опускаться на дно. Спас его выздоравливающий раненый из госпиталя: вынес его на берег, потряс, шлепнул пару раз по спине, извергая воду, и положил на песок.

- Испугался, боец? Поди, небо с овчинку показалось?- сказал он, когда Петя очнулся,- и вдруг закричал:- Эй вы, бойцы, будя. Утопите!

И он кинулся спасать петиного супостата, которого мальчишки учили уму-разуму - окунали в воду и там держали. Но помощь не потребовалась: мальчишки уже сами закончили обучение и засобирались за раками. А отпущенный ими виновник заварушки плыл к противоположному берегу.

Вернувшись с шевелящимися в пазухах раками, мальчишки наделили ими и Петею. В тот день он принес домой в сделанном из майки узелке дюжину этих жукоподобных существ, которых дядя тут же сварил, посетовав на отсутствие пива или хотя бы кваса.

Пока дядя объяснял Пете и его маме, как и что можно есть у ставших красными раков, Петя рассказал, каких он видел рыб. Показывая их размеры, он разводил руки так широко, что в дяде проснулся дремавший доселе рыбак.

Весь следующий день Петя провел в ожидании предстоящего похода на рыбалку и в думах об огромных рыбинах, каких они обязательно поймают. Дядя тоже не остыл: он пришел с работы пораньше и принес два прута для удилищ, длинный – себе, короткий – племяннику. Раздобыл он и моток суровых ниток для лески. Крючки, хотя и ржавые, он разыскал у себя и накануне вечером отчистил их до блеска. Для поплавков он приспособил пробки, воткнув в них куски стержня от пера, заимствованного из петушиного хвоста. Не забыли они и про червей.

На место они пришли раненько, пока купальщики не распугали рыбу, расположились на том месте, где накануне Петя видел выпрыгивавших рыб. Дядя снарядил удочку племянника, закинул ее, но своей заняться не успел. Поплавок закинутой удочки дернулся и скрылся под воду.

- Клюет,- вскрикнули они разом, дернули в четыре руки удилище к верху, и рыбка, настоящая, живая, перелетев через их головы, затрепыхалась в траве. Это был пескарик, и поймался он как-то странно, зацепился боком. Наверно у рыб тоже была забава, подобная той, какой занимались ребятишки. Только они не перед полуторкой пробегали, а проносились мимо крючка. Этот не рассчитал и попался. Однако Петя оказался не таким добрым, как тот дядька-шофер – не посочувствовал ему, а посадили в припасенное для улова ведро.

Порадовавшись почину, они сосредоточились на ловле. Но везение как началось, так и закончилось - поплавки были неподвижны. Несмотря на то, что дядя несколько раз менял наживку, плевал на нее, все было без толку. Петя тоже попытался нанизать червя на крючок так, но он не смог. Он у него расползался еще до того, как оказался нанизанным.

Так и сидели, с тупой надеждой глядя на поплавки. Проходивший мимо мужичок в панамке и с удочкой и марлевым мешком, в котором лежало с десяток рыб, осмотрел их улов и поинтересовался, на что они ловят. Узнав, что на червей, посоветовал набрать ручейника, которого вверх по течению полно. А еще он сказал, что они выбрали неудачное место, поскольку там рыбе хватает еды, которая падает с веток кустов, и ей не интересен полудохлый червяк. Но назвать место лучше отказался. Так и вернулись они домой с одним пескариком, которого, с общего согласия, отдали кошке.

Решили в следующий раз отправиться за раками, поскольку дядя сказал, что знает места, где они стадами ходят.

- Лопату не забудьте взять,- пошутила мама.

- Зачем?- удивился сынок.

- Раков сгребать.

Однако до раков дело не дошло. Сначала дяде занездоровилось, а потом вообще захолодало.

О случае на речке, когда его едва не утопили, Петя дома не рассказал: Не хотел волновать маму, которая вечно за него переживала, а дядя Вася мог отправиться выяснять отношения. Тогда он стал бы в глазах мальчишек ябедой. Но урок пошел ему на пользу: он начал учиться плавать и уже через неделю по-собачьи сам доплыл до песчаного берега.

Выражение о небе с овчинку, которое употребил Петин спаситель, любила его учительница русского и литературы в седьмом классе. Грузная, неопрятная, с кое-как зачесанными на прямой пробор не сальными волосами и густо усыпанными перхотью плечами была неистовой пушкинисткой: “Капитанскую дочку”, “Евгения Онегина” и многое другое цитировала по памяти целыми страницами, знала массу стихотворений. Все это она восторженно несла своим ученикам на уроках и на занятия созданного ею литературного кружка. На одном из его заседаний Петя рискнул прочитать свой приключенческий рассказ, чем привел ее неистовый восторг. Она стребовала с него рукопись и в учительской зачитывала из него целые куски, всякий раз утверждая, что у них в школе растет будущее литературное светило, а может и гений. На траурном митинге в день похорон великого усатого она истерично выкрикнула: “Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало” и лишилась чувств и проболела до конца учебного года. А рукопись того рассказа пропала.

С обувью у Пети была напряженка. Зимой понятно – валенки. Их ему дядя Вася подшил кожей, так что они скользили за милую душу. А летом, от холода до холода, он приходил босяком. И все б ничего, если бы не сбитые пальцы: если споткнешься, то обязательно ударишь его, будто других пальцев нет. И кровь, и больно. Так и остались эти два пальчика, по одному на каждой ноге, уродцами на всю жизнь. Как-то дяде Васе в уплату за какую-то его поделку отдали детские сандалии, ношенные, но целые. Проходил в них Петя не долго: у одного переломилась подошва, а другой просто развалился.

От купания и от росы, верхняя часть его ступней покрылась цыпками. Днем он их не замечал, но вечером, когда перед сном мыл ноги, становилось очень больно. Чтобы унять боль, мама смазывала пораженные места жиром, но толку от этого было мало. Они сошли только с наступлением холодов, когда Петя обулся. А однажды, отправляясь спать, он почувствовал, что у него сильно чешется все тело. В прошлые дни тоже чесалось, но не так сильно. Зуд не унимался, не давал уснуть. Мама, обеспокоенная тем, что он ворочается, посмотрела и ужаснулась: все его тело было в прыщах, а там, где он их расчесал, образовались язвочки.

Дядя Вася взглянул и определил:

- Чесотка. У меня на Хасане была. Противная штука. Потерпи, парень, до утра. Утром пойдем лечиться.

Оказалось, что эта зараза прихватила многих. Ее привезли из Средней Азии в эшелоне новобранцы. В поселке даже был создан пункт, где можно было лечиться самому. Состоял он из двух армейских палаток: для женщин и для мужчин. На входе в палатку стоял бочонок с вонючей мазью бурого цвета, которой лечащиеся обмазались с головы до пят и немного погодя, обмывались. Для чего каждому полагался тазик теплой воды. В это время их одежду обработали. Она приобрела непотребный вид и стала такой же вонючей, как и мазь. Продолжили они лечение в домашних условиях, и через несколько дней кожа у Пети очистилась.

Была у поселковых мальчишек забава, сродни русской рулетке – перебежать дорогу перед едущим автомобилем и сделать это как можно ближе, а лучше бампер задеть. Студебекеры и форды для такого не годились. На них ездили лихачи, проносились они с ревом, обдавая всех бензиновой гарью и пылью. С эмками тоже связываться не стоило. Их водители, выслуживаясь перед седаком, запросто могли поймать и надрать уши. А вот полуторки были в самый раз. Двигались они медленно, и за рулем обычно сидели дядьки не первой молодости или тетки. Над такими и посмеяться можно. Им не под силу ловить прыткого пацана.

Перебежит такой пострел перед самым радиатором, он или она остановится, перекрестится, что Бог миловал – не загублена божья душа, выматерится в сердцах, погрозит кулаком. Догнать то слабо. А нарушитель стоит поодаль и передразнивает, а потом весь день похваляется своей удалью. Петя тоже решил испытать счастье, в первый же раз споткнулся и угодил прямо под колеса. Лежит он в дорожной пыли и с ужасом видит, как к нему подкатывается грязное, лысое, в зазубринах колесо – видение его кошмарных снов на пару лет.

        - Мама,- заорал он что было мочи, и колесо остановилось, коснувшись его.

        Очнулся он в кабине, на руках у дядьки-шофера в полинялой гимнастерке и с блином пилотки на голове:

        - Жив, бядовый ты мой. Я уж, грешным делом, подумал, что помёр от страху. И куда тебя черти несли, голова садовая?

Что тогда спасло Петю? Отчаянное усилие того дядьки остановить машину, или мама, которую он позвал на помощь.

Петр Андреевич поведал эту историю внуку Петьке, тогда еще дошкольнику, после того, что тот вырвал у него руку и перебежал на красный свет. Случись машина, мог бы угодить под нее. Присутствовавшей при этом дочери он подмигнул и добавил, обращаясь к ней:

- Видишь, как тебе повезло,- в том смысле, что задави его тогда полуторка, не было бы и ее. На что она съязвила:

- А как повезло Петьке.

Гибель, которая могла бы случиться, но не состоялась, часто вообще не принимается всерьез. Как-то, уже после возвращения из Индии, Петр Андреевич спешил на электричку, которая вот-вот должна была отойти. За несколько шагов до двери его опередил плотный мужчина в пирожке, зимнем пальто с серым каракулем и с портфелем. Оттерев Петра Андреевича, он ринулся в дверь, которая с шипением закрывалась. Она и закрылась, зажав его ногу. Поезд тронулся, а он прыгнул следом на одной ноге и стал падать. Тут его и подхватил Петр Андреевич. Он пронес его всего шагов десять, но и этого было бы достаточно, чтобы тому остаться калекой или отправиться к праотцам.

Когда поезд остановился, и дверь отпустила ногу несчастного, они оба завалились на платформу, причем спасенный оказался сверху. Поднявшись, он отряхнул свое пальто, осмотрел портфель – не поцарапан ли, а на Петра Андреевича взглянул так, будто это он был виновником. Не подав руку, чтобы помочь подняться, не то, чтобы поблагодарить, он пошел по платформе вслед уходящему поезду.

Видимо, человеку нужно шкурой соприкоснуться с вечностью под названием смерть, чтобы оценить: например, постоять на балконе горящего дома, когда прыгнув вниз - разобьешься насмерть, а возвратившись – сгоришь заживо. Вот тогда избавителю - честь и хвала. Могут дать медаль, в газете пропечатать, по телевизору рассказать. А тут что? Ничего, вот только пальто запылилось.

Доброго дядю Васю они не забыли. Петина мама, он оказался ее единственным родственником, ездила к нему, возила лекарства, звала в Москву, но он отказался. А года через три после окончания войны этот неугомонный герой Хасана умер от туберкулеза.

Петра Андреевича обнаружила соседка, которая не знала, что он вернулся, и пришла обихаживать синьора Карабаса. Она подумала, что он спит, и решила не беспокоить. Но услыхав его тяжелое хриплое дыхание и бред, потрогала его лоб и поняла, что у него сильный жар. Градусник показал пол сорок.

Вызывать участковую врачиху не имело смысла. Она хорошо ее знала: безразличная к больным тетка, много лет практиковавшая в их поликлинике, ничего, кроме выписывания больничных на три дня делать не хотела. В больницу отправлять тоже не имело смысла. Там лечат только тех, кто “отстегивает”. Без этого и стакана воды не допросишься, не то, чтобы укол сделать. Опытная медсестра, она поняла, чем болен её сосед, и приступила к лечению.

Выйдя из забытья, Петр Андреевич какое-то время удивленно рассматривал лежавшие поверх одеяла большие кисти рук с вздувшимися венами. Еще сильнее его удивила выгдядывавшая из-под одеяла ступня сорок третьего размера. Только проснувшись совсем, он понял, что это все его.

Попробовал встать, но это оказалось нелегко. Хватаясь за стены и за все, что попадалось на пути, он добрался до туалета. Хотел побриться. Уж очень неприглядная рожа глядела на него из зеркала, но дрожали руки, и он решил повременить. Ограничился только чисткой зубов и умыванием.

- Встал, милок. Значит, пошел на поправку,- услыхал он профессионально ласковый голос соседки за спиной.- А то все маму звал, царствие ей небесное, душевная была женщина. Но ты бы пока все-таки не шастал. Лежать тебе надо. Напою тебя чаем с малиновым вареньем, при простуде в самый раз, и спи. А проснешься, будет тебе куриный бульон. У меня есть курица, так что к обеду я тебе его приготовлю.

- А ножки Буша не подойдут?- спросил Петр Андреевич.

- Пойдут и они, но курица лучше. А их мы изжарим, когда ты пойдешь на поправку.

Она вставила подмышку ему градусник, и отправилась на кухню ставить чайник на огонь.

- До чая, давай посмотрим, что у нас на градуснике,- сказала соседка, возвращаясь с дымящейся чашкой.

- Тридцать семь и пять. Уже не плохо. А ведь было почти сорок.

Петр Андреевич слушал ее, а еще не совсем прояснившийся мозг занялся расчетом: “Сорок – сколько это по Фаренгейту?” Расчеты, произведенные в уме, показал почти 105 градусов. Ужас!

- Я тебе уколы делала. Я ведь медсестра, хотя и на пенсии. Поворачивайся, я тебе еще один засажу. Вечером опять уколю, а там посмотрим.

        Напившись чаю, Петр Андреевич почувствовал слабость, глаза его стали закрываться, он отвалился на подушку и уснул. Спал спокойно, без сновидений, пока его ангел-хранитель не разбудил на ужин и укол. На следующее день он чувствовал себя бодрее.

- И как долго я был, как овощ,- поинтересовался он у своей благодетельницы.

        - Сегодня пятый день будет. Вот и считай.

        - И все это время вы…?

        - А что такого? Дело житейское. Человек заболел.

        Тут он только обратил внимание, что в пижаме, а  когда переоделся – не помнил.

        - Первый раз я все поменяла на тебе и под тобой, обтерла немного. Потом приспособилась. Хорошо еще, что тепло дали. Теперь нормально, а то ведь такой колотун стоял. Жуть. Я принесла радиатор, грела эту комнату. Сама тоже тут спала, в кресле. Боялась одного тебя оставлять. Мало ли что. У меня и утка и судно нашлись. Я же говорила тебе, что была медсестрой. И в поликлинике и в больнице.

        Петра Андреевича от ее слов бросило в жар. Она заметила его смущение и продолжала:

        - Дело житейское. Я и не такое видела. А можно мне машину твою запустить? Постираю кой-чего.

        - Конечно, конечно. А может не надо? Я сам… когда…

        - Лежи ты, сам. Тебе еще вставать вредно.

        - Да что вы! Я уже здоров, как бык,- заявил Петр Андреевич.- Мало того, что вы возились здесь со мной, так вы и стирать хотите.

        - Ничего со мной не случится от одного раза.

- Простите, я ведь даже не знаю, как вас звать. Столько лет жили рядом: здрасти, здрасти, и не познакомились.

        - Татьяна Васильевна. Я, поди, моложе тебя буду, так что можешь звать меня просто Васильевной. Помню, я сопливой бегала, а ты уже видным парнем был. Девки по тебе сохли, а ты на них - ноль внимания, фунт презрения. Потом и я подросла, а ты все еще был холостым, но уже с “волгой”…

        - Дорогая Татьяна Васильевна,- прервал Петр Андреевич поток воспоминаний.- У вас столько хлопот со мной было... Даже не знаю, как мне вас благодарить.

        - Какие хлопоты. Мне было в охотку, а то сижу дома все одна, да одна. Вот и вспомнила молодость. Душу отвела. Тут тебе, когда ты был совсем плох, звонила какая-то Юля, так я сказала, что ты в санатории. Может, не надо было?

        - Вы правильно сделали. Я ни с кем разговаривать не хочу.

- Сказала на две недели. Подумала, зачем кому-то видеть тебя таким. Оклемаешься, приведешь себя в порядок, а то ведь оброс, как Барбос, тогда и принимай гостей. А вот дочка  твоя не позвонила.

- Позвонит еще, какие наши годы,- ответил он поникшим голосом.

        - Юля эта спросила, кто я такая и что делаю в твоей квартире,- продолжала Татьяна Васильевна,- так я сказала, что соседка, за котом  приглядываю. Как зовут кота твоего? А то я все Васька.

        - Синьор Карабас,- сообщил Петр Андреевич с почтением.

        - Мудрено. А у меня Мурка. И до нее все были Мурками и Васьками. Не отходил он от тебя. Сначала и меня не хотел подпускать, пока не понял, что я с добром. Давно он у тебя?

        - Полгода почти. На улице познакомились.

        - Надо же. Свою я из воттакусенького комочка вырастила,- она показала свой и вправду маленький кулачок.- Стервозина, спасу нет. Что ни по ней, когтями. А твой тебя лечил вместе со мной. Чем ты его так прельстил?

        - Не знаю. Татьяна Васильевна, вы деньги нашли?- спохватился Петр Андреевич,- Там, на кухне в ящике. У вас ведь столько трат со мной.

        - Ничего я не искала. Сочтемся.

- Вы берите сколько нужно. Соберусь с силами, возьму еще, в банкомате, в метро.

-Тебе сейчас ходить надо меньше, а на улицу выходить вообще нельзя. Нужно лежать и спать, тогда поправишься. Это я тебе как бывшая медсестра говорю.

Так сильно, чтобы себя не помнить, Петр Андреевич не болел ниразу. Случались недомогания, даже сильные, с температурой, головной болью, насморком, кашлем. Брал больничный. Но чтобы отключиться на несколько дней – такого не случалось. Он смутно помнил, как вставал по нужде, как пил из носика заварного чайника бульон и какой-то отвар, а принимал ли душ или чистил зубы – не помнил. Поэтому решил, как только соседка уйдет, собраться с силами и привести себя в божеский вид: помыться, а может и побриться. Это ему удалось с двух заходов.

Прошли две недели. Стараниями доброй Татьяны Васильевны Петр Андреевич был поставлен на ноги. В тот день он проснулся ровно в семь, обычное для него время, что указывало на выздоровление. Голова была ясная, спина ныла, но не сильнее обычного. Встал, сделал несколько движений руками для зарядки, но почувствовав боль в плече, прекратил, отправился в душ и бриться. Намыливая заросшую седым волосом физиономию, он напевал слова песенки своего детства:

В нашей жизни всякое бывает,
Набегает с тучами гроза.
Туча уплывает, ветер утихает,
И опять синеют небеса.

         Этот куплет, а он только его и помнил, соответствовал его настроению, поэтому и повторял он его раз за разом. За этим занятием его застала соседка. Она теперь приходила, как к себе домой, открывая своим ключом:

        - Поешь, друг сердечный таракан запечный. Это хорошо. Значит выкарабкался. Как говорят медики, практически здоров. А ведь я, грешным делом, уже было начала думать, что хана. Теперь вижу, что еще поживешь. Ты тут заканчивай и приходи чай пить. Я пирожков напекла. С капустой, с яблоками. Тесто из магазина, но пирожки получились ладные, мне кажется.

Часов в десять позвонила Юля:

- Здравствуйте, Петр Андреевич. Вы приехали?

- А я никуда и не уезжал,- решил не завираться он.- Был нездоров и не хотел ни с кем разговаривать.

- Теперь-то, полагаю, вы поправились?- спросила она участливым голосом.

- Вроде бы да, но все равно никого не хочу видеть и ни с кем не хочу разговаривать,- проворчал он.

- Вы что-то сказали. Я не расслышала,- раздалось в трубке.

- Ничего особенного. Вы что-то хотели? Мне передали, что вы звонили.

- Мне нужно с вами встретиться. Алексей Максимович поручил обсудить с вами некоторые вопросы.

- По дарственной, наверно? Так я оформил завещание на его и Сашино имя.

- Да нет. Совсем о другом,- в голосе Юли послышалась досада.- Далась вам эта дарственная, будь она неладна.

- Простите Юленька, но встретиться с вами я не смогу. Все, что вам поручено, вы прекрасно можете рассказать мне по телефону, а лучше – через интернет. Чтобы не на слух. Дело то, полагаю, серьезное, коли вы так настаиваете. Кстати, как Саша?

- Ему лучше. Уже ходит. Собирается в Испанию.

- Прекрасно. Так о чем вы хотели мне поведать? Только покороче, пожалуйста, если можете.

- Я попытаюсь. Короче говоря, Алексей Максимович хочет иметь в Москве наше представительство, точнее представителя.

- Я-то здесь причем?

- Притом, что он хочет вам предложить быть этим представителем. Если позволите, я расскажу подробнее.

- Пожалуй, не нужно. Лучше отправьте по Интернету. Записывайте адрес (он продиктовал). Я посмотрю, подумаю, но ничего не обещаю. Лучше если это сделает сам Алексей Максимович, чтобы из первых рук.

- Но он уехал.

- Приедет. Нам спешить некуда. Вы только, Юленька, пожалуйста, не обижайтесь на старика.

- Я и не обижаюсь. А вы и не старик никакой… А я намечаюсь в помощники представителю.

- Я же в коммерции сущий ноль - что думаю, то и говорю, а там... Вы лучше меня знаете… Какая вам от меня будет польза? Никакой.

- Думаю, об этом вам лучше сможет рассказать Алексей Максимович.

- Тогда пусть он говорит, чтобы не было испорченного телефона. До свидания, Юленька. Не обижайтесь.

- До свидания.

- Ты что-то говорил про ножки Буша в холодильнике,- спросила Татьяна Васильевна после утреннего приветствия.- Не пора ли пустить их в дело? Ничего, что я Ты тебе говорю?

- Конечно, конечно. Так даже лучше. По свойски. Я тоже со временем привыкну так говорить.

- Вот и ладненько.

- Я полагал, что вы их уже использовали.

- Лежат родимые, дожидаются. Я их, пожалуй, к ужину изжарю, а к ним картошечки. Как ты к этому относишься?

- Положительно. И Буш может обидеться. Не будем обижать старика.

- У меня настоечка есть. На березовых почках. Сама готовила. На водке,- закончила Татьяна Васильевна почему-то шепотом.

- Я не пью,- ответил Петр Андреевич несмело.

- А ты и не пей. Ты лечись. Пей, как лекарство. В меру, конечно. Это я тебе говорю как медсестра. Она не от простуды,- продолжала Татьяна Васильевна.- Не только от простуды. Да и не было у тебя такой простуды, чтобы в беспамятство впадать. У тебя была нервная горячка. Чем-то тебя сильно трахнуло.

Петр Андреевич вспомнил, что произошло в Н, и решил, что ничего такого его не трахало. Кто теперь разберет.

- В твоем состоянии ее и внутрь принимать и растираться.

- Одна моя знакомая шутила, что только внутрь, а растереться потом бутылкой. А чтобы ноги в водке полоскать. Это гусарство.

- Вот устрою я тебе, тогда и скажешь. А сейчас супчику принесу. Свежий, утром сварила. Твой из холодильника пора выбросить.

- Конечно. Столько времени стоит.

Оставшись один, Петр Андреевич потерял к ней интерес к кулинарии. Привыкший всегда есть первое блюдо, он варил себе на несколько дней какой-нибудь незамысловатый суп. В остальном же обходился, чем придется.

- Вы что же и все время меня кормить собираетесь?

- А что. Я на пенсии. Никого у меня нет. Одна, как перст,- женщина показала указательный палец.- И сама стану лучше питаться. Для себя одной стряпать нет охоты. Ем, что придется.

- Но ведь…?- опешил Петр Андреевич.

- Нет, ты не подумай чего. Мне от тебя ничего не нужно.

Татьяна Васильевна отправилась на кухню, Петр Андреевич - в сбербанк. Нужно было взять денег, чтобы возместить ей расходы на его лечении, да и оплатить труд тоже не мешало бы.

Когда он вернулся, квартира была заполнена вкуснейшим запахом.

- Мой руки и давай к столу,- послышалось из кухни.

Прежде чем идти ужинать, он отправился в свою комнату и переложил предназначенные для Татьяны Васильевны деньги в конверт. Так, он полагал, будет удобнее.

Сковородка с жареной картошкой, такой, как он любит, поджаристой томилась на плите. На другой сковороде красовались зажаренные до румяной корочки куриные окорочка. На столе стоял запотевший графинчик с буроватой жидкостью в компании с двумя рюмками. А еще миске квашеная капуста и соленые огурцы.

- Сама готовила,- сказала Татьяна Васильевна с гордостью.- Капуста с антоновкой... Есть еще грибочки. Опята. Я ведь летом в деревне была у родни. Не видела, когда ты воротился. Приехала, а у тебя ремонт.

- Было дело. А у нас пир, на весь мир. Как в лучших домах Лондона и Малаховки!- восхитился Петр Андреевич.- Дух захватывает, как здорово! А запах?

Раскрасневшаяся у плиты Татьяна Васильевна еще сильнее покраснела от похвалы и принялась наполнять тарелки.

- Давай по маленькой. С выздоровленицем. И чтоб не болел.

- За ваше здоровье, Дорогая Татьяна Васильевна. Спасибо вам. Без вас бы я пропал.

Они чокнулись. Петр Андреевич сморщился и проглотил содержимое рюмки, как глотают противную микстуру.

По телу разлилось приятное тепло и потянуло в сон. “И, правда хорошая настойка,”- подумал он и чтобы расположить к себе хлебосольную женщину, попросил:

- А можно мне еще чуть-чуть? Не растереться, а внутрь.

На подоконнике с довольным урчанием, уплетая курятину с картошкой синьор Карабас.

- Только самую малость. Это не выпивка, дорогой мой. Лекарство. Я тебя ею растирала, когда ты был никакой, она наполнила его рюмку и продолжила:

- Смотался ты как-то в одночасье, без ничего. Машину за тобой прислали. Иностранную. Я видела. Окно из кухни у меня на подъезд глядит. А вернулся на своих. Ботинки в грязи были. А куда тебя возили, если не секрет? Юля, которая звонила, она оттуда?

- В Н,- не стал скрывать Петр Андреевич.- И Юля оттуда. Мудрая вы женщина. Во всем разобрались.

- Выходит правильно я сделала, когда сказала ей, что нет тебя.

- Конечно. Татьяна Васильевна. Вы так много сделали для меня. С того света вытащили. Я хочу вас отблагодарить.

- Да брось ты, милок. Свои люди – сочтемся.

- И все же. Вчера мне позвонили, что наконец-то вышла моя книга и мне за нее заплатили. Вот и я хочу заплатить вам за ваши труды и возместить расходы,- сказав так, он положил перед ней конверт с деньгами.

- Ты испугался того, что я давеча сказала? Так ты не боись,- губы женщины задрожали от обиды.- Мне ничего от тебя не нужно. У меня пенсия, наверно, не на много меньше твоей. И квартира тоже не меньше.

Петр Андреевич смущенно обгладывал уже обглоданную куриную косточку.

- Вы простите меня, дорогая Татьяна Васильевна. Я не хотел вас обидеть и ничего такого не подумал. Я всегда буду рад вам и вашей помощи. Но деньги, пожалуйста, возьмите.

- Лучше оставь их у себя. Если понадобятся, я сама спрошу.

Петру Андреевичу ничего не осталось, как согласиться. Похоже, что у нашего седовласого дитяти, появилась новая нянька. С ним был согласен и синьор Карабас, с довольным урчанием поедавший курятину с картошкой.

- А про книжку мне не заливай. Кому они нужны твои умные книжки? Сейчас “бабки” главное – баксы, евры, рубли тоже. Тут как-то по ящику один, ладный такой, как ты, если лет двадцать скинуть, фамилию я прослушала, соловьем пел про какие-то технологии, какие они важные, а в глазках его пусто-пусто, как у алкашей во дворе. Плевал он на эти технологии! Ему бы “бабок срубить”. Нарубил кучу “бабок” – большой человек, элита, нет – тля болотная. Или этот, как его там, сын юриста, клоун… И ничего ему не далается. Столько лет цветет и пахнет.

- Ладно, Татьяна Васильевна. Вам вредно много смотреть телевизор.

- А что еще делать? Включу, он и балаболит с утра до вечера.

Когда кризис болезни миновал, тело было еще слабым, но голова уже в порядке, у него было время для размышления о прожитой жизни. По Гамбургскому счету выходило, что восемьдесят, если не больше, процентов своего потенциала он растратил впустую. Были прозрения, были изящные разработки и неожиданные решения, не было УДАЧИ. Он работал легко. Самые оригинальные решения ему вообще приснились, он их только оформил. Это ни в коей мере не означает прозрение гения. Просто были поиски решения, но все, что получалось, было не совсем то. И вот приснилось. Тут, конечно, не обошлось без способностей и квалификации. Как-то ему рассказали технический анекдот:

Произошел отказ на очень важной установке. Как ни бились, запустить установку не удавалось. Она стоит, а время идет. Фирма несет огромные убытки. И тут один заявляет, что знает, в чем причина и готов устранить неполадку за одну тысячу долларов. Только то. Час простоя дороже обходится. Согласны, исправляй.

Взял этот один молоток, подошел к установке и при всем честном народе стукнул по одному месту, и она заработала. Тут, конечно, возмущение: За один удар молотком целая тысяча долларов. На что был ответ:

- Удар молотком – один доллар, остальные за то, что знал, где ударить.

К Петру Андреевичу не раз и не два являлись такие решения, но не было того, что называют “в нужном месте в нужное время”. И еще анекдот про тоже: Периодическая таблица явилась Менделееву во сне, он ее зафиксировал и стал знаменит. Но говорят, что задолго до того она приснилась Пушкину, только он в ней ничего не понял.

После разрыва с пасынками, а Петр Андреевич считал, что это именно так, он почувствовал себя совершенно одиноким. Из его жизни навсегда ушла Натали. Дочь с супругом он перестал интересовать, как только они лишились доходов от сдачи внаем его квартиры.

- И что дальше?- спросил он себя.- Сидеть с синьором Карабасом и пялиться в новые окна. Тоска. И тут его посетила крамольная мысль – пора, finita la commedia. Благо новые пластиковые окна открываются легко, не то, что прежние, деревянные, старые и перекосившиеся. Нужно только снять с подоконника растения, чтобы случайно не повредить. Особенно осторожно нужно обращаться с опунцией, чтобы не задеть рукой ее толстые, покрытые мелкими колючками листья. Они имеют свойство впиваться в тело, а вытащить их очень сложно. Он тут же подсчитал, что с четвертого этажа полет займет менее двух секунд. Всего то? Обидно. “Рожденный ползать летать не может”.

Однако с выздоровлением возобладал здравый смысл, который укрепили жареная картошка с ножками Буша и настойка на березовых почках. Проводив добрую соседку восвояси, он уже обдумывал предложение Алексея стать их зицпредставителем в Москве. Собираясь спать, он сказал синьору Карабасу:

        - В конце концов, что я теряю? Летай иль ползай, конец известен" - так, кажется, у классика? А как у нас, жизнь покажет. Отказаться я всегда смогу, сославшись на возраст. Лишь бы он не передумал.

        Кот выслушал его молча.



Пояснения:

  1. Папироса-самокрутка, загнутая особым способом, внешне напоминает козью ногу. Обычно из газеты с махоркой.
  2. От английского Lard – сало, по-немецки Schmalz – смалец.
  3. Наркомат – Народный комиссариат, до 1946 года был в СССР центральным органом государственного управления отдельной сферой народного хозяйства.
  4. Корнилов Лавр Георгиевич - один из организаторов белогвардейской Добровольческой армии
  5. Реввоенсовет
  6. Два чувства дивно близки нам,
    В них обретает сердце пищу;
    Любовь к родному пепелищу,
    Любовь к отеческим гробам.
    А.С.Пушкин
  7. Конфликт между СССР и Японией летом 1938 года.
  8. крайней степени опьянения, невменяемости
  9. Если завтра война, слова В.Лебедева-Кумача, музыка братьев Покрасс
  10. Имеется в виду - выпили
  11. Ногами вниз
  12. Личинка луговой бабочки, обитающей у побережья водоёмов. Водится - на дне ручьёв.
  13. Самый простой вид плавания
  14. Н.А.Некрасов, «Памяти Добролюбова»
  15. Болезненное состояние кожи от мелких трещинок, шершавости и красноты вследствие обветривания.
  16. инфекционное заболевание кожи, вызываемое чесоточным клещом
  17. Автомобили американского производства.
  18. ГАЗ-М1 - довоенный советский легковой автомобиль, прототипом которого стал «Форд-40» 1933 года.
  19. ГАЗ-АА - грузовой автомобиль грузоподъемностью 1,5 т - доработанная лицензионная копия американского грузовика Форд АА образца 1929 года.
  20. Платит за все исполнителю
  21. Так в народе называли импортируемые из США куриные окорочка. Джордж Герберт Уолкер Буш – Джорж Буш старший – 41-й президент США.
  22. Без ссылок на обстоятельства.
  23. М.Горький. Песня о соколе.

НАЗАД СОДЕРЖАНИЕ


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.