C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
II ПОСМЕРТНЫЕ ЗАПИСКИ МАРГАРИТЫ ФИЛИМОНОВНЫ, КОТОРЫЕ ОНА ДЕЛАЛА БЕССОННЫМИ НОЧАМИ

Нитка 1. ЛИХА БЕДА - НАЧАЛО

А была ли девочка?

маразмик

Левая, правая, где сторона?
Улица, улица, ты брат пьяна.

Жара. Я иду по очень знакомой мне улице, и никак не могу понять, что за улица и куда она меня приведет. Ни людей, ни собаки или кошки. Даже машин не видно. Гулко, как по пустой кастрюле - бум-бум-бум-бум - стучит в висках. Дышать трудно. Сердце судорожно трепыхается в груди. Струйки липкого пота сползают между лопаток и из подмышек. Представляю себе, как от меня смердит, а с собой у меня нет даже завалящего дезодоранта. Мерзость!
Под ногами плавится асфальт. Мои каблуки оставляют в нем глубокие следы, а по его поверхности плещется зыбь горячего воздуха. Она поднялась уже мне колен, и мне начинает казаться, что мои ноги, погруженные в нее, уже двигаются сами по себе. Поэтому я стараюсь переставлять их осторожно, опасаясь с них свалиться. А зыбь поднимается все выше. Вот она мне уже по пояс. Вот уже по шейку. Вот я скрылась в ней полностью и плыву, как рыба, даже пузыри изо рта пускаю. Плыву, но мне мешают руки. Плавники бы или хотя бы ласты. А мимо меня, картинно покачиваясь, проплывают деревья и огромные изумрудно-зеленые лопухи. Красота!
Вдруг все это великолепие превращается в крутящийся жгут вихря и уносится прочь, забирая с собой конфетные фантики, бумажные стаканчики и деревянные ложечки-палочки от мороженого, трамвайные билеты, пустые пачки от сигарет, все, что мы бросаем себе под ноги. "Оригинальный способ уборки улиц придумали ребята",- отмечаю я, продолжая идти по той же непонятно какой, но очень знакомой улице.
А жара усиливается. Кажется, что еще чуть-чуть и от меня повалит дым. Я заметила, что чем дольше я живу, тем жарче становятся лета. Раньше бывало, весь день сидишь на пляже в Алуште или Ялте и ничего не делается, а теперь – немного припекло, а я уже сомлела. Старость – не радость!
И все ж, куда меня занесла нелегкая? Знакомое будто бы место. И дома и даже деревья узнаю. Ходила я мимо них ни раз, и ни два, а вот где? Не могу понять, хоть убей. Может, я в тропики угодила? С чем черт не шутит!
- Скажите на милость, какой это город?- спрашиваю я появившегося непонятно откуда мужчину. Возник, как черт из коробки. Осанистый, пухлощекий, с обширными грудью и животом, обтянутыми футболкой с портретом кого-то из "Битлов" и темными от пота подмышками. На нем также желтые в синие цветочки шорты до колен, "бермуды" и резиновые шлепанцы-вьетнамки. Голова покрыта белым грибом тропического шлема. Брюзгливый рот жует толстенную "гавану", в руках авоська с бутылкой "жигулевского" и поводок, на котором огромный слюнявый светло-коричневый бульдог с мудрыми складками на лбу. Оба, и пес, и мужчина, оценивающе разглядывают меня, а потом тот, что в футболке, цедит через сигару:
- I don't understand you, mdm.
А тот, который - на поводке, начинает скалиться и рычать, виляя обрубком хвоста. "Американцы",- заключаю я. Но откуда им взяться? А если взялись, то почему один разговаривает со мной через сигару, а другой рычит и показывает зубы?
- Скажете вы мне, наконец, в каком я городе?- раздражаюсь я.
- Please, speak slowly,- продолжает американец жевать сигару.- You've got sunstroke, haven't you? It is rather hot today, isn't it, mdm?
- Дурдом какой-то!- продолжаю злиться я.- Здесь что крыша у всех поехала?
- I beg you pardon! Aren't you thirsty? Take it, please , - американец протягивает мне авоську с "жигулевским". Джентльмен, мать его! Даму пивом угощает! И неожиданно продолжает по-русски, с американским акцентом:
- Мадам, вы не будит любезный, показать, как мне ходить к Кривоколенны переулок.
- But Krivokoleny is in Moscow ,- удивляюсь я.
- Да, в Москоу,- соглашается американец.- Я Гарри Доброфф из Америка. В Кривоколенны переулок живет мой родной сестра. Такой маленьки, маленьки.
- I must disappoint you, sir, but at present you aren't in Moscow ,- отвечаю я удовлетворенно. Не одна я такая, блуждающая.
- Сколько говорить тебе, Гарри, что мы не в Москве,- неожиданно по-русски без акцента говорит пес.- А ты заладил Москоу, Москоу, Кривоколенный переулок тебе вынь да положь. Следуй за мной!
Сказав так, умное животное натягивает поводок, стремясь увести от меня своего хозяина. А я тем временем срываю о тротуарный бордюр (будто всегда только так делала) пробку с бутылки и пью "из горла", а, утолив жажду, узнаю, где я нахожусь:
- Н.?... Черт возьми, это же Н.! Но что Я здесь делаю?! Как Я сюда попала? А как ВЫ сюда как попали, сэр?
- Кто здесь сэр? Я?.. Да я сэр, эксквакер, понимаш,- слышу я в ответ.- Вашу ручку, фрау-мадам. Сери ву плешь. Ква-ква-ква, гы-гы-гы.
Передо мной стоит амбал ростом с полтора-ивана, в драном ватнике на голое тело, пузырящихся на коленях когда-то синих тренировочных штанах и с опухшей после вчерашнего физиономией. Довольная ухмылка висит на его губе рядом с окурком "примы". Хороша "гавана". Такие типы по вечерам режутся во дворе в домино или бузят под окнами, проклиная жену или тещу, умыкнувшую заначенный от зарплаты трояк. Рядом с ним виляет хвостом шелудивый дворняг, весь в колтунах и с гноящимися глазами.
- Ты, мать, блин, даешь! Ваще сбрендила от жары! Где ты увидела сэра? Протри глазки, бабуля!.. Да, это Н.! Чтоб меня украли! Давай знакомиться, бабка-косолапка,- при этом он картинно заводит под лоб свои тухлые глазки, один из которых синеет свежим фингалом, присвистывает сквозь отсутствующий зуб, и тянется к моей руке с поцелуем. А он ведь прав – из мусора сэры не получаются. Для сэра нужен материал получше, а тут сплошное "Пролетарии всех стран соединяйтесь!" или как шутят на Украине "Голодраньци усих крайин гэп до кучи!"
- Да пошел бы ты знаешь куда?- возмущенно швыряю я в него пустой авоськой.
- Просю пардону, фрау-мадам... Или мамзель?- хохочет он, уворачиваясь от моего броска, шаркает босой ногой по пыли и исчезает в сиянье дня, так же, как и появился. И опять я совсем одна посреди улицы.
И, правда, Н. Видимо это у меня крыша уже тю-тю, поехала. Улица тоже моя. А чего тогда я по ней так долго иду. Она, ведь, совсем коротенькая, идти всего ничего. Вот и наш "придворный" гастроном показался, в котором кроме ржавой селедки, консервированных килек и бычков в томате да толстенных макаронов землисто-серого цвета отродясь ничего путного не водилось. Вот наша аптека. Вот кинотеатр с афишей "Алые паруса" на весь фасад. Дальше будет парикмахерская, в которой трудится Мария - мой мастер. А вот и мой дом родной! Все на месте! Но я ведь отсюда давно уехала! Что я здесь позабыла? И потом: куда подевались американец с бульдогом и амбал с дворнягой? А может, это были только миражи, Fata Morgana. А почему нет трамвая? Обязательно должен быть трамвай! И ни одного аборигена. Куда они все подевались? Такого не бывает, чтобы никого не было.

Через арку вхожу во двор своего дома. Здесь все тоже ни души, хоть шаром покати. Даже вечно сидящие у подъездов старухи испарились. Скорее бы и мне под крышей оказаться и глотнуть чего-нибудь холодненького. Скорей то скорей, да, как назло, не могу найти свой подъезд. Стоптанное крыльцо с вытертыми до блеска, шелковистыми на ощупь перилами из железных труб очень похоже на наше, особенно похожа на нашу облезлая дверь с проемами, заделанными вместо выбитых стекол фанерой. Но ручка на двери не такая. И от этой непохожести мне становится жутко обидно.
- За что вы меня морите здесь, на такой жаре? В чем я провинилась и перед вами?- всхлипываю я, вытирая слезы.
Пока я размазывала слезы, дверь широко распахнулась, и из нее выплыла моя мама, молодая, красивая. В руках у нее сверток с младенцем. Следом за ней скрипит сапогами бравый военный, виновник моего появления на свете, молодой, круглолицый, с белозубой улыбкой. На голове лихо - сдвинутая набекрень фуражка с пылезащитными очками поверх козырька, на нем - габардиновая гимнастерка с накладными карманами, синие галифе и начищенные до зеркального блеска сапоги; через плечо - портупея и планшетка, плоская кожаная сумка на узком ремешке. Парень на всю деревню. Его я сразу узнала, хотя молодым никогда не видела. Так одетым пришел с войны и стал моим отчимом Филимон.
Пока я с интересом разглядывала своего биологического папашу, матушка манерно гнусавым старческим голосом говорит, обращаясь ко мне:
- Good afternoon, my darling. Excuse me, please, I am in a hurry. Let me pass.
Я уступаю ей дорогу, а она, толкнув меня бедром, семенит к детской площадке, там усаживается под раскрашенным в мухомор грибочком и, глядя мне прямо в глаза, продолжает:
- Look at my little girl, my little daughter, darling. She's lovely, isn't she? And here is our daddy.
Меня не удивляет ни то, что она говорит по-английски, ни то, что у нее, моей мамы, на руках ребенок, маленькая девочка.
Ну и что такого? Ребенок, так ребенок. Я оборачиваюсь, чтобы познакомиться со своим молодым папашей, но его уже нет. Даже след простыл. Он и появился, наверно, только для того, чтобы вывести мою маму за порог. Все, как в жизни – пришел, увидел, убежал. Что-то сегодня все у меня пропадают и исчезают. Как бы мне не провалиться в какие-нибудь тартарары.
А мама, не придав значения пропаже обожаемого супруга, расстегивается и начинает кормить ребенка грудью. И что любопытно, по ходу того, как детеныш ел, я тоже начинала чувствовать насыщение и утоление жажды.
"Но ведь у моей мамы только одна доченька - это я и есть",- соображаю я, однако сразу же забываю. Мне становится любопытно, кто же тогда там у нее. Если я, то на что похожа. Захожу я к ней со спины, заглядываю в сверток и глазам не верю: оттуда на меня смотрят янтарно-желтые глаза кошки Брынзы, которая жадно сосет мамину грудь, толкая ее когтистой лапой, и при этом удовлетворенно муркает:
- Мррр-мяу. I'm hungry. I'm hungry.
Еще одна иностранка! Может и Н. уже в Америке. Есть же у них Москва, Одесса, Петербург, почему бы и Н. не появиться для комплекта.
А Брынза, насытившись, выбирается из свертка, переходит к маме на плечи и там вытягивается во всю длину. Какая она, однако, облезлая, будто молью побитая!
Пока я решала, как мне дальше вести себя со своими родственниками, детская площадка с мухоморным грибком превратилась в нашу захламленную прихожую. Как только я там очутилась, из кухни выбежала ко мне тощая старая тетка и загнусавила: - Happy birthday to you! Happy birthday to you! Happy birthday to you!
- Кто такая? Что делает в моем доме?- возмущаюсь я, и решительно иду в кухню, чтобы разобраться, что происходит. И что же я там вижу! А вижу я, что эта тетка ласкает возлежащего посреди обеденного стола кота. На ней облегающее платье ядовито-зеленого цвета, из глубокого выреза которого видны обтянутые дряблой кожей ключицы. На голове – торчащие в стороны непонятного цвета космы.
Все остальное, как всегда, но оконные стекла запотели и расписаны морозными узорами. Оказывается - на дворе зима! Но тогда почему мне было так жарко? И вкусно пахнет жареным гусем с яблоками и пирогами с рыбой и яйцами. Неужто - мой день рождения! Вот это да!
- Many happy returns of the day! – вдруг тараторит старуха.
"Боже мой, опять она! Но кто же это?- пытаюсь я понять. А сознание, мне подсказывает, что это я через пятнадцать лет такой буду. Неужели я доживу до такой степени маразма, что сама буду себя поздравлять себя с днем рождения".
- And good wishes from me! - вторит ей кот, запуская лапу в стоящую на столе гусятницу. Узнаю наглеца Плуто, но ни по тому, что он заговорил по-английски, а по тому, что запустил лапу, куда не следует. Никто другой в моем присутствии на такое хамство не отважился бы.
- Брысь, наглая морда,- говорю я ему ласковым голосом и швыряю в него тапочкой, стараясь при этом не попасть. Исключительно в воспитательных целях.
- But why, Mummy? - воет он удивленно и скрывается под буфетом, откуда жалобно продолжает, - I'm hungry, hungry, hungry!
Хорош сыночек, нечего сказать. А где же старуха? Ее нет.
- But I'm thirsty, - отвечаю я ему, и достаю из холодильника бутылку нарзана. Но тут из гусятницы, куда он только что лазил лапой, высовывается гусиная голова и, качаясь на длинной ощипанной шее, громко скандирует:
- Гуси, гуси! Га-га-га! Есть хотите? Да-да-да! Я тоже на день рождения прибыл. Я иностранец, импортный! Do you speak English? Parlez-vous français? Sprechen Sie Deutsch?
Хорош гусь. Еще живой, но уже пахнет, как жареный, полиглот несчастный. А голова все не унимается:
- До чего темный народ пошел. С кем только приходится иметь дело! А по-русски вы хоть понимаете? Или только матерный со словарем? Так вот я вам заявляю, что меня жарить нужно только с яблоками! На другое я не согласен! Вы меня слышите?
Гусиная голова закончила свою речь и убралась к себе в гусятницу, и уже оттуда голосом Высоцкого пропела: "Если вы не отзоветесь, мы напишем в "Спортлото".

В предутреннем мраке сереет окно, в которое светит полная луна. За стеной крутят Высоцкого. Простыня и одеяло на полу. Я лежу на голом матрасе, замерзла и начинаю кашлять. Когда я охлаждаюсь, то у меня всегда начинается кашель. То ли дело когда тепло. Не жарко, а тепло. В тепле я отдыхаю, расслабляюсь, млею. Холод - не по мне: лицо, руки-ноги стынут, нос хлюпает и становится красным, а я начинаю кашлять. Тысяча и одно удовольствие. Но если очень жарко, то лучше не надо… Смутно припоминаю сон:
- Чушь собачья! Я и кошка. Что общего? Может, я на самом деле маленькой была такой противной, похожей на старую, драную, облезлую кошку? Нет! Маленькие противными не бывают! Противными мы становимся потом!- отвергаю я крамольное предположение.- Такого не может быть, потому что не может…, и все! А в старости-то! Какой, однако, я стану страхолюдиной в будущем. Интересно, сколько мне там было лет? Нет уж, лучше не заживаться так долго! И кто только придумал – "мои года, мое богатство"? Ничего хорошего в старости нет. Дерьмо на палочке, вот что она такое. Может быть я и теперь, если присмотреться, страшилище. Мы же себя со стороны не видим. А американец Гарри Доброфф откуда взялся? Постой, постой. Был такой. Профбосс из Америки. Миллионер. Работала я с ним. У него был бульдог, но тот не умел разговаривать, а все пытался лизнуть меня в губы.
Когда-то, еще перед первой войной, этот Гарри окончил в Москве институт и отправился на стажировку в Америку, да так там и застрял. Война, революция, еще война. А в Кривоколенном жила его сестра, которую он, прощаясь, взял на руки и поцеловал в лобик. Малюткой еще была. Сестру его, толстую тетку и бывшую малютку, мы отыскали в Кривоколенном, в коммуналке из той же квартиры, которую Гарри, я так и не узнала, как его звали по-русски, покинул, убывая за море.
Старика кто-то надоумил остаться в России, но он был в сомнении, не знал, как ему быть со своими миллионами. Беспокоился, сможет ли он их перевести в нашу страну. Сможет то он сможет, это не вопрос, вопрос в том, кто ему позволит их тратить: "Не прячьте ваши денежки, иначе быть беде". Если он решился на такую дурость, то я уверена, что закончил он свои миллионерские денечки в "хрущебе" на окраине Москвы.
Но почему во сне у меня все разговаривали по-английски, даже моя мама, кормившая грудью нашу кошку, даже кошка и кот? А недожаренный гусь вообще оказался полиглотом. Возможно, во мне накопилась тоска по языкам. Давно не говорила, не читала, даже не слушала? Самое время исправиться. Я беру с полки первую попавшуюся книгу на английском, возвращаюсь в постель и, раскрыв наугад, читаю. На словах: "The child was so beautiful that people turned and looked after her as she went by" чувствую (о чудо!), что меня начинает клонить в сон. А утром, выспавшаяся, проспавшая и безнадежно опоздавшая на работу, и потому уже никуда не спешащая (гори они все синим огнем), я, первым делом, до зарядки, душа и кофе, заглядываю в сонник и не нахожу там ничего интересного. Вот что значит хорошо выспаться.
Осталось только неясно: "А была ли девочка?


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.