C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
I ПЕТР АНДРЕЕВИЧ И ДРУГИЕ

Тяготы и лишения

Тяготился воинской службой Петя от первой до самой последней ее минуты. Тяготился даже в мелочах. И хотя он смирился, приспособился и благополучно прослужил положенный ему срок, но принять армейских порядков не смог. Видимо потому он и не выслужил ни одной лычки. Что вполне закономерно.

В одном из воинских уставов записано, что военослужащий обязан стойко переносить тяготы и лишения воинской службы. Как ни крути, но основная часть этих напастей перепадает на долю рядового состава. У Пети они пришлись главным образом на первый год службы, и исходили только от людей, и даже имели фамилии.

Старшина Дрезинкин, преподававший ему начала солдатской науки, был человеком не злым, но при этом сделал все возможное, чтобы первые два месяца службы запомнились ему, как кошмарный сон. "Тилькы ляжэшь – пиднимайсь, тилькы встанэшь – пидривняйсь", "Любая кривая – короче прямой, если на прямой стоит старшина", "Бог создал отбой и тишину, а черт – подъем и старшину" и много чего еще. А по подробнее…

Во время подъема старшина стоял на выходе из казармы с секундомером, и тех, кто не укладывался в положенные секунды, опять заставлял раздеваться, складывать, как полагается обмундирование, и укладываться в постели. После чего опять звучала команда “подъем”. Остальных, которые стояли на холоде и ждали, он поучал:

- Я хочу, чтобы, если враг обложит казарму пулеметами, вы успели выбежать и принять бой.

Для Пети это звучало неубедительно.

Старшина держал их на холоде в легком хлопчатобумажном обмундировании (сам он, конечно, был в шинели). Упражняясь в красноречии, он рассчитывал посеять в них неприязнь к нерасторопным недотепам, из-за которых им приходилось мерзнуть. Но у Пети этот садизм вызывал только отвращение к порядкам, которые позволяли старшине так себя вести.

Поскольку Петя был природным “жаворонком”, то он просыпался за пару минут до подъема, и к его объявлению частично одевался, поэтому эта тягота его миновала. Но с постелями на набитых соломой матрасах, которые никак не хотели держать форму, пришлось повозиться. Старшина ходил по рядам и те, вид которых его не удовлетворял, разворашивал и заставлял заправлять вновь. Несколько раз и петину постель постигла такая участь.

Память у старшины была феноменальная. Уже через две-три недели после прибытия нового состава он знал все двести человек по фамилиям, в лицо, и кто в каком взводе. Он даже знал, где, чья постель. На вечернюю поверку, он, как полагалось, выходил со списком личного состава в руке, но проводил перекличку, не глядя в него, строго в алфавитном порядке.

По истечении двух месяцев старшина умерил свою прыть, превратился в заботливого и строгого папашу, от которого, тем не менее, лучше было держаться подальше.

Как-то в личное время Петя сидел в ленкомнате и что-то читал. Когда туда вошел старшина, он попытался встать, но старшина разрешил ему сидеть, посмотрел, все ли в порядке и вышел. Через пару дней картина повторилась. На этот раз он, взглянув на старшину, продолжил чтение. И тот выдал ему полной мерой: и за то, что не встал, когда вошел старший по званию, и за то, что подворотничок расстегнут, и еще много чего собрал он до кучи. Но обошлось без наряда вне очереди. Так что известный среди военных математический парадокс про кривую, прямую и старшину продолжал действовать.

Старшине в худших его проявлениях подражал помкомвзвода старший сержант Саша Гривицкий, косноязычный недомерок из Белоруссии и злыдень в душе. К тому ж еще и кривоногий. А потому всех стройных, высоких и говорливых, а в его взводе таких оказалось не мало, он считал своими личными врагами и не упускал возможности поизмываться над ними.

Был он, как и они, на срочной службе и жил в казарме вместе со всеми. Потому у них была возможность рассчитываться с ним за его дела. То под сеткой его кровати вдруг окажется поставленный ножками вверх табурет, и он, придя с послеотбойных сержантских посиделок, в темноте плюхался на них. А это больно. То утром в его сапогах оказывалась вода, поскольку каждый, возвращаясь из уборной, приносил и клал туда комочек снега. Устраивали ему и другие пакости. Так и служили в заклятом солдатском содружестве: он пакостил им открыто, они ему - из-под тишка, не сговариваясь. Выходило, как в старом студенческом анекдоте, когда в комнату общежития к старшекурсникам подселили первокурсника. Тем это не понравилось, они решили его выжить и стали еженощно гадить ему в туфли. Первокурсник издевательство сносил безропотно. Он каждое утро молча, без возмущений мыл свою обувь. Наконец старшекурсники сжалились над ним и сказали:

- Ты, брат, оказался стойким, как оловянный солдатик. Мы принимаем тебя в наш коллектив и больше срать тебе в туфли не будем.

пробежка в противогазах- Ладно,- ответил им он,- тогда я вам не буду ссать в чай.

Терпел Саша, терпел, и решил отыграться. В наказание за что-то он устроил им пробежку в противогазах. Но и тут он недооценил своих подчиненных. Как только они оказались в скрытом от посторонних глаз месте, то остановились и намяли ему бока, после чего шагом, не снимая противогазов, вернулись обратно. Жаловаться Саша не стал, потому что сам совершил проступок, наказывая с применением противогаза. Это было строжайше запрещено, поскольку противогаз является средством защиты.

Следующим в ряду одушевленных тягот и лишений был взводный, лейтенант Валонцев. На войне он не был, но она весьма чувствительно его задела. Его призвали в армию в самом ее конце, когда ему было “ашнацать лет”, и поместили в Тиснинские лагеря (он так их назвал). Тяготы и лишения, перенесенные им тогда, были главным критерием при проведении им воспитательной работы.

Кормили в тех лагерях чуть ли не отходами, только чтобы не загнулись, всю траву до корешков и листья с кустов сожрали. А одели их в снятое с убитых, дырявое. Попадалось и в крови. И вот не пропал, стал “охвицером”.

Все это он им рассказывал, упирая на то, что их кормят, как на убой, одели во все новое и в сапоги, а не драные ботинки с обмотками, что каждую неделю у них баня, чистое постельное и исподнее белье.

Такие речи могли сойти за клевету на общественный строй и его армию, и тогда бы ему не сдобровать. Выручало его то, что к нему относились, как к чудаку, который был немного ни в себе. Таким его считали и командиры и подчиненные, и поэтому прощали. К тому же его взвод был всегда лучшим по строевой и физической подготовке.

Валонцеву до пенсии было еще очень служить и служить, как медному котелку. А поскольку, попав в армию из глухой деревни и так ничему не научившись, кроме ать-два, он рыл рогом землю. Кому он еще нужен. А энергии у него было, хоть отбавляй, и всю ее, без остатка, он выплескивал на свой взвод.

Он занимался с ними строевой и физической подготовкой. Сухой, тонкий и звонкий, он мог без устали болтаться на снарядах, выполняя немудреные обязательные для них элементы. Учил уставам, в основном заучиванием основных их положений. А поскольку основную часть времени они находились в классах, изучая будущую специальность и получая некоторые теоретические познания, а вечером занимались самоподготовкой тоже по специальности, то он выискивал любые возможности, чтобы вклиниться в любой возможный промежуток. Он строевым шагом с песней водил взвод в столовую. Слова песен, которые он заставлял их петь, были вынесенные им из его солдатской юности. По пути в столовую и на вечерних прогулках они горланили: “Взвейтесь соколы орлами, полно горе горевать…”, “Нерушимо в строю за столицу свою, нам родная Москва дорога…” и прочий раритет. Современные песни он слышать не хотел.

Главным раздражителем Валонцева во взводе были усы рядового Маринченко, невысокого, круглолицего и добродушного хохла с Западной Украины, которому постоянно приходили посылки с салом и другой снедью. С усов Маринченко день обычно начинался, ими же он и заканчивался, но он ни за что не соглашался их сбрить, чем доводил взводного до белого каления. И как он ни мурыжил его, как ни придирался, тот выстоял и проносил свои усы до конца учебы.

Рассказывали о выходке Валонцева, учиненной им над взводом предыдущего призыва. Он спросил их, знают ли они, где находится его сарай. Получив отрицательный ответ, он заставил их ползком пройти к упомянутому объекту и сказал, что если им попадется что-либо стоящее, тащить туда. Эта проделка дошла до начальства, но поскольку никто из взвода на него не пожаловался, то о происшествии решили забыть. А во время петиного призыва им овладела страсть к украшению окружающей среды. Подвигло его на это посещение располагавшегося неподалеку завода по изготовлению бетонных фигур для парков и скверов: “девушек с веслом”, “пионеров с трубой”, разных животных. Лейтенант увидел там множество бракованных изделий, и договорился их забирать, а взводные умельцы под его руководством их восстанавливали, а взвод занимался их расстановкой. Они поставили их на клумбы и цветники, те, которым не нашлось такого почетного места, просто среди деревьев. Появились они и в самых неожиданных местах. Так, идя в сортир, можно было увидеть выглядывавшего из-за куста оленя, пусть даже цементного. Пустячок, конечно, но желание справить малую нужду под куст или дерево сразу пропадало.

Следующим и последним в ряду тягот и лишений стоял ротный командир майор Ращупкин. На войне он был контужен, от того был очень нервным и заводился, как говорят, с пол-оборота. В плохом настроении майор пребывал с утра и до вечера, и не упускал случая, чтобы не распечь своих питомцев. Самой безобидной в таких случаях была тирада: “Мерзавцы, проходимцы, за бутылку водки и костлявую бабу готовы Родину продать”. При этом в горле у него начинало клокотать. Но он распекал всех сразу, а значит никого конкретно.

Выплеснув на них свои отрицательные эмоции, он уходил и, как правило, до следующего дня. Вся рота считала майора человеком безобидным, поскольку наказывал он крайне редко. Уж очень сильно нужно было ему насолить, чтобы получить наряд вне очереди, какие добрейший и улыбчивый старшина раздавал пачками. Что касается севера, так ведь и туда кого-то нужно было направлять. А Макаровы телята просто к слову пришлись.

Грузный и, даже внешне это было видно, нездоровый человек, он появлялся в расположении роты редко, переложив обязанности по воинскому воспитанию своих подопечных на взводных командиров. Сам он старался светиться как можно меньше, чтобы спокойно дотянуть до пенсии, а две сотни “мерзавцев и проходимцев”, отданных на его попечение, считал неизбежным злом.

В полку, несмотря на его гвардейское звание и славные традиции, муштры не было вообще, а субординация самая формальная. Конечно, командир, есть командир, с этим никто не спорил. Но для механика самолета - солдата, его прямой начальник, техник самолета, старший лейтенант, был скорее собратом. Они наравне тянули тяжелую лямку аэродромной службы. Противоречий между ними не могло быть. А для белой кости, офицеров-летчиков, солдаты вообще были где-то там, далеко. "От сопла!" "Есть от сопла!" и весь с ними разговор.

Но у Пети была еще тягота бытовая, на которую многие и внимания не обращали, тогда как его она преследовала все три года. Это была невозможность каждый день перед сном принять душ. Казалось бы, чистоплюйство, особенно когда все обходятся и при этом продолжают чувствовать себя превосходно. Но он был не как все и как все быть не хотел. Если он чувствовал себя немытым, и ему казалось, что от него разит, как от козла, то ему было совершенно безразлично, что от других, возможно, разило еще сильнее.

Летом была возможность устроиться на природе, и в этом ему повезло.

Школа располагалась на берегу Оки, которая была естественной границей ее территории. С ее стороны даже “колючки” не было.

С приходом тепла на берегу построили мостки наподобие купальни, и они там по утрам умывались. Купались сначала только организовано, с пересчетом по головам и разделением на пары. Каждый должен был приглядывать за своим напарником, чтобы тот, не дай бог, в сутолоке не утонул. Однако уже через неделю от этой затеи отказались, и желающие могли купаться, испросив на это разрешение или просто предупредив. Окунуться можно было и утром и вечером.

Место расположения школы было очень красивым. Его даже не портили барачные строения их школы. Вокруг был лес, который по пологому склону спускался к реке. Деревья, подойдя к лениво текущей воде, отражались в ней, и, казалось, уходили по ней к противоположному, обрывистому берегу. Иногда к ним на территорию забредали лоси, и даже зубры. А заячьих и лисьих следов по свежему снегу было не счесть.

Командующий Московским округом ПВО, трехзвездный генерал, в прошлом прославленный летчик, тоже полюбил это место. Он часто приезжал к ним порыбачить. У него на берегу был сарайчик, в котором он держал лодку и снасти. Генерала делают генералом его регалии, а в затрапезе он такой же маленький и незаметный, как и все остальные. Рассказывали, что как-то, когда генерал сидел с удочками, к нему обратился служивый с просьбой за бутылку переправить через реку в самоволку.

Чем закончилась эта попытка подбить командующего на соучастие в воинском проступке, история умалчивала. Сам Петя рыбачащего генерала не видел. Однако в день защиты детей его видели гуляющим по территории. Был он тогда с обнаженным торсом, но в штанах с голубыми лампасами, наверно, для того, чтобы его невзначай не спутали с безлампасными военными. С ним гуляла молодая рыжая длинноногая женщина, возможно жена.

В самом начале службы, перед принятием присяги на льду реки их учили стрелять. Дело было в декабре, и стоял сильный мороз.

стрельбыСтреляли в сторону обрывистого берега из мосинских трехлинейных винтовок образца 1891/1930 года с примкнутыми четырехгранными штыками. На вопрос, зачем штык, руководивший стрельбами старшина пояснил, что он обеспечивает винтовке при стрельбе устойчивость. Тех, кому удалось поразить мишень, отпускали в казарму, неудачники же были вынуждены повторять попытки, пока не попадут. Петя поразил мишень первыми тремя патронами. И это были патроны, которые он выстрелил за все три года службы.

На Кольском полуострове с купанием летом тоже проблем не было. Там полно озер. В них даже в разгар лета вода ледяная, не очень покупаешься, помыться можно. Но Пете и тут повезло. Первое его лето его службы на севере выдалось удивительно жарким даже по меркам средних широт. Вода в некоторых озерах прогрелась до такого состояния, что в ней можно было плавать, не имея “моржовых” наклонностей. Но прогрелась она до температуры, пригодной для купания на очень небольшую глубину, не больше метра. Поэтому, купаясь нужно было постоянно двигаться, чтобы тело не погружалось глубже одного метра. При остановке оно принимало вертикальное положение, ноги попадали в ледяную воду, и их могла свести судорога.

Для другого времени и в Подмосковье и на севере оставалась баня, раз в неделю.

На этом, пожалуй, можно было бы и закончить перечисление выпавших Пете тягот и лишений, если не считать главного – неволи. Ведь не будь ее, разве стал бы он выслушивать и терпеть всех этих ращупкиных, валонцевых, дрезинкиных и иже с ними. Даже если бы он не послал их всех подальше, то сам непременно отошел бы в сторону.

Чего не было в его службе, так это дедовщины. Такого понятия тоже не существовало. О каком-либо преимуществе старослужащего над молодым сослуживцем, кроме права раньше демобилизоваться, он не слышал ни единого разу. Мог, конечно, какой-нибудь “краб” поныть: почему его, а не молодого старшина посылает в наряд. Однако на этом все и заканчивалось. Старшина в таких случаях был неумолим. Да и не он определял, кому идти в наряд, он только определял – куда. А чтобы рукоприкладство или грубость на этой почве? Да такое никому не могло присниться и в кошмарном сне. Уже в преклонном возрасте узнав о том, что армия сплошь поражена этой заразой, он попытался и не смог вспомнить в свой адрес со стороны офицеров грубости, явной или не явной. Майора Ращупкина и лейтенанта Валонцева в расчет брать не следует. Обиженные судьбой люди. Но даже и они не выходили за рамки дозволенного. Петр Андреевич даже не смог вспомнить, чтоб хотя бы один офицер говорил ему ТЫ. Все, начиная от старшины и кончая командиром, говорили им ВЫ. Его непосредственный начальник на последнем его году службы не в счет. С ним они были на ТЫ и по именам, Витя - Петя. Ему также вспомнился курьезный до смешного случай, когда его вызвал замполит и стал пенять за то, что он, кандидат в члены партии, не занимается воспитанием комсомольца старшего лейтенанта Коломийца, которого в пьяном виде в Мурманске задержал патруль. Они с Витей по такому случаю, в воспитательных целях, приняли грамм по сто. Чтобы не говорили, но он был уверен, что зараза дедовщины исходит от офицеров, их невоспитанности, низкого морального уровня и плохого отношения к порученному им делу. Главным образом не от младших офицеров, а от тех, кто сидит выше. Рыба гниет с головы.

Главным отличием службы на севере от службы в более южных краях страны были не тепло и холод. Главным отличием была кормежка. Первый год службы в Подмосковье Петя постоянно чувствовал себя голодным, перед завтраком, обедом или ужином очень сильно, после не очень, но тоже сильно. А чего стоил вегетарианский день, когда в рационе не было ни мяса, ни рыбы, только жидкий суп, картофельное пюре с соленым помидором зеленым на цвет и мерзким на вкус, какая-нибудь водянистая каша и пайка черного хлеба. Кормили их по самой низкой, ниже не куда, норме. Но что удивительно, за это время никто из двухсот человек ни разу не упал в обморок от голода. Все выжили и даже окрепли.

Попасть в наряд на кухню все считали благом, потому что там можно было вволю наесться. Однако Петя уже после первого захода стал с радостью уступать это удовольствие другим, считая, что лучше стоять ночью с винтовкой у склада и орать “Стой! Кто идет?”, чем всю ночь чистить картошку и мыть огромные, чугунные котлы. А котлы приходилось мыть три раза в утки, после завтрака, обеда и ужина. После предыдущего использования, они, намертво вмазанные в печи, совсем не успевали остыть. Поэтому приходилось класть на горячее дно что-нибудь, чтобы можно было опереться рукой, опускаться в эту горячую посудину вниз головой и так работать. Нет уж, лучше быть полуголодным. Все равно, на все время не наешься.

В наряде на кухне он только один раз.

Намаявшись с мытьем котла, он уже собрался вздремнуть, как его позвала в кладовку повариха, толстая добродушная тетка лет сорока, и дала ему “комсомольское поручение” – продувать макароны. Нужно было брать макаронину из одного ящика, дуть в нее и после чего класть в другой. Делалось это, по словам поварихи, для того, чтобы макароны после варки не слипались.

Петя отнесся к поставленной ему задаче серьезно и творчески. Сначала он продувал по их одной штучке. Затем, чтобы ускорить процесс, стал продувать пучками штук по десять. Он дул, что было сил, а остальные, за дверью кладовки, еле сдерживались, чтобы не расхохотаться. Однако когда он разделался с первым ящиком и принялся за следующий, там не выдержали, и раздался взрыв хохота. Поняв, что его разыграли, ему ничего не осталось, как присоединиться. Не обижаться же.

В Заполярье кормили по самой высокой норме. Было намного больше и мяса, и рыбы, а в завтрак и в ужин давали масло и белый хлеб. В завтрак - кофе со сгущенным молоком, в обед – компот из сухофруктов. Как-то обратили внимание, что кофе заметно пожижел, из чего следовало, что кто-то ворует сгущенку. Каждому едоку полагалось по 41 грамму - банка весом в 410 граммов на десятерых. Этого количества вполне достаточно для кружки кофе.

Охотиться за несунами не стали, но завели порядок, при котором уже открытые банки предъявляли дежурному офицеру. Он сверял соответствие их количества с ведомостью, и только после этого содержимое отправляли в котел. Кофе стал насыщеннее, но что любопытно, мяса и рыбы тоже стало больше. Беспристрастный контроль – лучшее средство. Почему беспристрастный? Да потому что открытую банку сгущенки не унесешь, если только съешь на месте.

Жара в тот год простояла не долго, самое большее месяц, но принесла не только возможность купаться и обилие ягод. Поскольку солнце светит и греет все двадцать четыре часа, то этого времени хватило на то, чтобы в округе установилась сушь. В тундре начались пожары, которые принесли массу неприятностей для аэродрома.

При отсутствии ветра, густой дым заволакивал все вокруг так сильно, что на сотню шагов ничего нельзя было увидеть. Не смотря на то, что на борьбу с пожарами были привлечены не только свои, но и посторонние силы, загасить удавалось только то, что горело на поверхности. Если же загорался пласт торфа, то попытка залить огонь водой проводила только к еще большему выделению дыма.

Полеты самолетов стали невозможны, а тем, что взлетали из боевого расчета, приходилось садиться на запасные аэродромы. И хотя при малейшей возможности они возвращались на родной аэродром, порой возникали трудности с боевым дежурством. Не хватало летчиков допущенных к нему. Только начавшиеся дожди утихомирили этот природный катаклизм. Но окончательно все погасло только когда все ушло под снег.

Во время той жары в полку произошло одно интересное ЧП.

Чтобы создать условия для сна, когда все время светло, на ночь в казарме опускали шторы светомаскировки. Для проветривания держали широко открытой входную дверь. Там “у тумбочки” был дневальный. Ему полагалось стоять, но в ногах правды нет, и садился он на тумбочку. В случае чего встать с нее можно одним движением.

Так было и в ту ночь, только сидя на тумбочке, дневальный уснул основательно, как и полагается спать здоровому молодому человеку.

На его беду в гарнизон нагрянула группа высоких начальников для проверки боеготовности. Прибыли они без предупреждения, среди ночи и сразу же отправились по “объектам”. К ним казарму пришел генерал. Он застал у широко раскрытой двери сладко спящего дневального, но будить он его не стал, а сел на порожек, в ожидании, что же будет дальше. А дальше зазвонил телефон. Его приглушенный зуммер не разбудил спящего дневального. И тогда трубку взял генерал и представился:

- За дневального генерал Р. слушает.

На другом конце сначала возмутились неуместной шуткой, а потом была немая сцена, за которой последовали реверансы.

Были и оргвыводы. Командиру, замполиту, начальнику штаба и офицеру, дежурившему по части, как полагается, что-то “отвесили”, но огласке не придали. Офицер, отвечавший за личный состав вне аэродрома, которому до выхода на пенсию оставался всего год, был досрочно уволен в запас. Старшина выкрутился. Его понизили в звании, но оставили при должности. Легче всех отделался виновник заварушки. Не под суд же его отдавать. Получил он пять нарядов вне очереди, да и те отбыл их не сразу, а когда была возможность освободить от работы на технике.

Конец службы Петя посвятил подготовке к поступлению в ВУЗ. Характер его служебных обязанностей в то время ему это позволял. Он раздобыл пособия по физике и математике для поступления в Московский университет и по ним готовился. Заявление же он направил в МИФИ. Там вступительные экзамены проводились на месяц раньше, чем в других институтах, что позволяло на целый месяц раньше распрощаться с опостылевшей службой. На целый месяц!

По большому счету Пете со службой в армии повезло, исключая саму службу. Рос он домашним ребенком, вместо возни со сверстниками во дворе предпочитал книги. Читать книжки он начал рано, еще до того, как пошел в школу. Тогда же и записался в библиотеку.

Кроме чтения по своему усмотрению, он прочитал все, что упоминалось в школьной программе, включая “Очерки бурсы” и “Жизнь Клима Самгина”. Задачки по математике и физике он решал лучше учительницы, чем ее очень сильно расстраивал.

“Евгения Онегина” он знал всего от корки до корки. Это знание однажды ему помогло в семейной жизни. Когда его дочке Маше было полгода, он пришел с ней в поликлинику на массаж. Массажистка, молодая девушка, когда он захотел присутствовать, сказала, чтобы он оставил ребенка и подождал в коридоре. Однако не прошло и минуты, как из массажной донесся машкин рев. Подождав немного и слыша, что рев не прекращается, он вошел в кабинет и увидел такую картину: Маша, покрасневшая от крика, лежит на столике и дрыгает ручками и ножками, а массажистка, придерживая одной рукой, чтобы та не свалилась, другой пытается умыться. Оказывается дочь не только орала, как резаная и не давалась ей, но еще и основательно ее описала.

Подстелив новую пеленку, Петр Андреевич взял ребенка за ручку и начал читать: “Мой дядя самых честных правил, когда …”. Уже на первых словах Маша прислушалась, притихла и позволила сделать с собой все, что требовалось.

Спрашивается, почему такой образованный юноша оказался в армии, а не в институте, куда ему, казалось бы, была прямая дорога. Причиной оказалось то, что он никак не смог определиться с тем, кем хочет стать.

Памятник героям 1812 года в МалоярославцеВ выпускном классе он почему-то решил, что его стезя – журналистика. Но для того, чтобы туда поступать, нужны были публикации, а у него была только одна жалкая статейка в “Калужской правде” о плохом состоянии памятника войне 1812 года в Малоярославце. Была у него также мысль посвятить себя писательству, но для этого не обязательно идти в институт. Он написал рассказ. Однако то, что в его выношенных им мыслях выглядело выпукло, ярко и интересно, положенным им на бумагу, оказалось плоским, блеклым и скучным. За метаниями и поисками незаметно пробежали два года. Вот и загремел он, как миленький, под фанфары.

В пехоте, артиллерии или танкистах, ему, не приспособленному к тяжелому физическому труду и повиновению, пришлось бы тяжко. Выпавшая же ему служба тяжелого физического труда не требовала. В школе в основном были занятия в классах. Обладая хорошей памятью и острым умом, он усваивал все мгновенно, чем снискал хорошее отношение у преподавателей. Полученная им в школе специальность прибориста тоже не требовала перегрузок, тем более что ему в основном пришлось работать в условиях, близких к лабораторным.

Подразделение, в которое его взяли, занималось проверкой и испытанием приборов. У них был восьмичасовой рабочий день. Уборка снега по утрам и два-три наряда на кухню – вот и все. Последний год службы вообще прошел для него спокойно – был сам себе хозяин. Он заведовал так называемым высотным классом. На него было возложено содержание в “боевой готовности” летного снаряжения всего полка: кислородных масок, гермошлемов, высотных костюмов и парашютных кислородных приборов, которые обеспечивают дыхание летчика после того, как он аварийно покинет самолет. Он следил за их исправностью и в положенные сроки проводил проверки. Так и дослужил до конца в чистоте.

В Москву петин поезд прибыл поздно, часа в четыре ночи. Он не стал дожидаться, когда откроется метро, взял такси и отправился в свой спальный район. Поднялся к себе на этаж, тихонечко открыл дверь своим ключом, не зря же он его три года хранил, и вошел. В прихожей его встретил кот Маврикий. Сначала он зашипел и вздыбил на спине шерсть, но тут же узнал в нем хозяина и вспрыгнул на руки. Так с сидором на плече и котом на руках Петя и прокрался в свою комнату.

Там ничего не изменилось, даже цветы на подоконнике были те же. Ссадив кота, и сняв сидор, он не раздеваясь, завалился на кушетку и попытался уснуть. Ночью то он совсем не спал. На одной из минутных остановок в вагон кто-то сел. Петя отметил сквозь сон этот факт и тут же заснул. Однако через некоторое время он был разбужен запахом жареной курицы. Он свесил голову со своей бесплатной плацкарты на третьей полке, чтобы рассмотреть разбудившего его наглеца, и увидел черноволосую девушку с косами на плечах, поедавшую куриную ногу. Он уже собрался залечь обратно, но она посмотрела вверх, а, увидев его, сказала с заметным украинским акцентом:

- Житель гор, спускайтесь в долину и помогите даме в ее нелегком труде. Мне одной не справиться.

Петя не заставил себя уговаривать, поскольку не ел со вчерашнего дня вообще, а жареной курицы - три года. В армии до того, чтобы кормить солдат жареными курами, к сожалению, не додумались.

Девушку звали Катей. Она села в поезд без места, но забираться на плацкарту, которую он ей любезно уступал, отказалась. Год назад она окончила сельхозакадемию в Москве, была распределена в Подмосковье. Неделю гостила у подруги, а теперь с группой специалистов, к которой она должна была присоединиться в Москве, отправлялась в Донецк проверять завод шампанских вин на предмет сверхнормативной усушки. После проверки она рассчитывала недельку побыть дома.

Проговорили они до утра.

Родом девушка была с Таврии. Говорила на правильном русском, как ни как в Москве училась, с приятным малороссийским акцентом, когда каждое произнесенное ею слово принимало мягко округлую форму, становилось похожим на украинскую галушечку. К тому же свою речь она пересыпала украинскими присловьями, меткими, понятными, хотя порой и труднопереводимыми. Чего стоила, например, фраза: “Тю-ю! Налякав старця шматком!

На вокзале в Москве, где ей предстояло ждать своих коллег, он хотел составить ей компанию, но она настояла на том, чтобы он не терял времени и отправлялся домой.

- Мама, наверно, заждалась сыночка. Сознавайся, ведь ты маменькин сынок?- сказала она ему на прощанье.

Не прошло и четверти часа, как раздались легкие мамины шаги. Никуда не заходя, она направилась прямо в его комнату, охнула, тихо села на край кушетки и стала тихонечко теребить его дембельские кудри. Петя затаился, старался ровно дышать, притворяясь спящим. Но когда она захлюпала носом, он решил больше не притворяться и повернулся к ней.

- Приехал. Я почувствовала.… А мы ждали послезавтра… Что ж ты телеграмму…,- и она вдруг всхлипнула и заплакала. Слезы текли из ее счастливо улыбающихся глаз, а она гладила его по голове, как тогда, когда он был еще маленький. Теперь он опять почувствовал себя таким же маленьким.

- Ой, что же это я так одна. Надо отца разбудить. Он так ждет, так ждет. Все глаза проглядел.

- И чего это я ударился в воспоминания, не имеющие отношения к этому месту.… Увидел ее молодое и красивое лицо, захотел и себя увидеть молодым и беззаботным, у которого все еще впереди. Хорошее было время, не правда ли?

Однако пора вернуться к нашим баранам.!"


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.