C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
II ПОСМЕРТНЫЕ ЗАПИСКИ МАРГАРИТЫ ФИЛИМОНОВНЫ, КОТОРЫЕ ОНА ДЕЛАЛА БЕССОННЫМИ НОЧАМИ

Нитка 4. ХОЖДЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ

Как тебе спится, крейсер "Аврора"?

маразмик

...Должен сказать , что всякого рода фантазии или
бред ума далеко не всегда являются сумасшествием.
Эразм Роттердамский, "Похвала глупости"



Наш "Москвич" несется по прямой как стрела асфальтированной дороге. Ни встречных, ни попутных, а по сторонам деревья стеной. Полная луна светит нам в спину так ярко, что свет от фар почти неразличим. Однако если глянуть в сторону, то там темнота.

За рулем Натали. Она напряженно глядит на дорогу, и напевает: "Крепче за баранку держись шофер…". Я сижу рядом с ней, и меня раздражает ее постоянное повторение. Сколько можно? Я злюсь и ворчу:

- Хороший ведь был кемпинг (Ничего хорошего не было. Да и не люблю я эти чертовы кемпинги. Но нужно же мне ее в чем-то укорять – страшно ведь: одни в темном лесу.) Можно было там заночевать. Так нет же, заладила: "Еще пятьдесят километров. За час управимся. А там озеро, лодочная станция… Останемся там на день. Покупаемся, позагораем." И где твои пятьдесят километров? Где твой час? Уже больше двух прошло.

Она не реагирует на мои вопли. Меня это бесит, и, в конце концов, я требую остановиться, поскольку мне "приспичило по-маленькому".

Натали пожимает плечами, тормозит, выходит из машины, открывает дверь с моей стороны и говорит с почтением:

- Прошу мадемуазель. Кустики что надо.

Выхожу, делаю всего несколько шагов от дороги и будто в колодец проваливаюсь: ни звука, ни комариного писка, вообще ничего - темный лес. Над вершинами - полная луна и звезды, а внизу – хоть глаз коли. Становится страшно, и я зову Натали, но она не отзывается, хотя должна быть где-то рядом. Жуть. Стою, боюсь пошевелиться. О цели выхода забыла.

Вдруг вижу, что-то светится. Может это наше авто – свет в кабине, а Натали не слышит меня, поскольку сидит внутри. Иду в этом направлении и натыкаюсь на трухлявый пень. Это светятся гнилушки. Но мне ведь нужна дорога, поэтому я обхожу пень и двигаюсь дальше, спотыкаюсь обо что-то и валюсь лицом вниз: Руки по локоть уходят в прошлогодние листья. Запах гнили ударяет в нос. "Держись за землю зубами",- учила меня мама, когда я падала. Держусь, но сползаю куда-то вниз: Лес весь изрыт воронками от бомб и снарядов, остатками землянок и окопов. Здесь была война.

В нос мне что-то попало. Я чихаю и тут же унюхиваю запах дыма. Наверно неподалеку горит костер, а значит, там должны быть люди. Добрые они или злые, меня уже не беспокоит.

Вдруг чьи-то холодные руки хватают меня за талию, приподнимают, прислоняют к дереву, и кто-то шепчет мне прямо в ухо:

- Я тебя везде ищу, а ты оказывается здесь, курва старая, скрываешься. Теперь за все ответишь! Стой здесь и жди меня! Я скоро вернусь. Сбегаю за наганом. Вернусь и шлепну.

Этот кто-то скрылся в темноте, кашляя и харкая на ходу, а я думаю: "Почему я за что-то должна отвечать? За что меня шлепать, и зачем для этого нужен наган? У мамы получалось ладонью. Но тут, наверно, что-нибудь посерьезнее. И вообще, кто это был, и за кого он меня принял?"- думаю я и решаю убраться с этого места подальше. Но сделать это не просто. Натруженные ступни – почему я босая? – болят так, что каждый шаг дается мне с трудом. И поясница ноет, будто я целый день мыла пол.

Замерцал какой-то. Может у меня уже крыша поехала? Нет, крыша вроде бы на месте, а это светлячок. На паутинке повис прямо передо мной. Подставляю под него ладонь, и он высвечивает линию моей жизни. Какая она у меня, однако, корявая и прерывистая…

Рядом с моей головой сонно чирикнула птичка. Оборачиваюсь на ее голос и сквозь темноту различаю слабое мерцание. Это явно костер, а не гнилушки или светлячки. Отваливаюсь от подпиравшего меня дерева, направляюсь в ту сторону мерцания, и вскоре лес расступается, а ступни чувствуют прохладу живой травы... Поляна. А за спиной раздается пронзительное:

- Стой! Кто идет? Стой, стрелять буду.

Стреляй, мне уже все по-фигу!

Поляна. Медный таз луны заливает ее ярким светом так, что видны даже листочки на деревьях, развесистые кроны которых нависли со всех сторон. А у жарко пылающего костра стоит обычный канцелярский стол с выдвижными ящиками. Вкруг него сидят:

Лицом ко мне сидит лысый, с недоброй хитростью на лице и козлиной бородкой клинышком. Глаза маленькие. Лицо и лысина у него розовые, будто нарумяненные. Одет он в темную тройку, при галстуке в белые горошки.

Рядом с ним, развалясь, с видом хозяина положения расположился мрачный тип с низким морщинистым лбом и торчащими в стороны усами. Его янтарно-желтые глаза смотрят недобро. На нем внакидку обтрепанный китель армейского образца без погон, какие после войны донашивали демобилизованные офицеры. Из-под кителя выглядывает несвежая нижняя рубаха с тесемками, завязанными у шеи бантиком. Он курит трубку и щурится от дыма.

Лицом к усатому - толстяк, тоже лысый, но без усов и без бороды. Голова круглая, как арбуз, у носа картошкой большая бородавка. Глаза бегающие, заискивающие. Пальцы рук толстые, но ловкие. Когда я подошла, он тасовал колоду засаленных карт. На нем мешковатый костюм из чесучи и вышитая украинская рубаха, на груди - три звезды Героя соцтруда. Прохиндей. Предаст и не покраснеет.

Четвертое место занимает широкий, как шкаф мужичина. Он сидит ко мне спиной, так что я вижу только складчатый загривок и блестящие пагоны на плечах. Маршал.

На столе куча денежных бумажек, на которых я различаю портрет сидящего за столом нарумяненного. Так вот где я его видела! Но на деньгах он в кепке, а я помню, что кепки быть не должно. - А у нас всэ в кэпках,- читает мои мысли усатый и пыхает дымом в мою сторону.

- Где это вы, матушка, так долго шатались?- замечает меня тот, что в тройке.- Уж не дгысня у вас? Заждались мы вас, даагуша, вот даже товаища военного на ваше место пигласили.

- Да-а! Вид у вас таго, да-ра-га-я Надежда Кстинна,- усатый,- говорит усатый вполголоса:- Ви там Кузь-Кузя не встретили? Что-то долго его нэт.

- Хогоший человек товагищ Кузьма,- встрепенулся лысый в тройке.- Наш человек. Кстати, где он?

- Вы ж его, Владимир Ильич, откомандировали в сельмаг,- напомнил лысый в чесуче.- Выпить то уже совсем нечего нет.

- Запамятовал я. Но сегодня я, пожалуй, больше пить не буду. Голова раскалывается,- Владимир Ильич помассировал затылок.

- А я принял бы на грудь пару сот капель,- громко заявляет усатый.

- Ура! Тогда на троих, на троих. Пузырь на троих – это же классика!- как ребенок обрадовался лысый с бородавкой, и захлопал в ладоши.

- А хто третий?- усатый смерил его из прищура.

- Товарищ Кузьма. Кто ж еще?

- Перебьется! Я с прислугой не пью. А ты Никитушка сплясал бы, гопака или русскую, что ли. Кукурузник ты наш… сраный. Или анекдот... про меня. Слабо? Ты ж у нас мастер языком работать. Помнишь, как там у меня: ”Язык есть средство, орудие…”. Вот и трудись. Ах, не помнышь? Ничего, Лаврентий тэбэ напомныт. У него вспомнышь, и что было и чего не было. Он у нас мастер освежевать память. Сделает так, что сам сознаешься, что польский шпиён. Или японский. А он оформит командировку во глубину сибирских руд. "Все, што било не со мной, вспомню".

- Уж я лучше спою и спляшу,- отвечает Никитушка и пускается в пляс, напевая: "Эх, яблочко, да цвета яснага. Бей справа белага, слева краснага".

- А вы, батенька анагхист, как я погляжу. Попгошу Феликса Эдмундо'вича газбгаться с вами. Но пока - продолжим иггу. Займи даагая на свое место,- Владимир Ильич показывает мне на маршала.- У меня карта-зверь. Не терпится их обчистить, а ты где-то бродишь.

- У тебя что, уши заложило?- рычит усатый на замешкавшегося маршала и надевает китель в рукава.- Щас прочищу.

- Слушаюсь, ваше величество,- маршал вскакивает, звеня наградами. Его бульдожье с кустистыми бровями физиономия лучится подобострастием и страхом.

- Пшёл прочь,- шипит усатый.- Садись,- это уже мне.- Чего стала, как столб?

Я робко занимаю освободившееся место, беру карты и распускаю их веером, пытаясь ими отгородиться от табачного дыма, который усатый пускает в мою сторону.

Игроки делают с картами какие-то действия. Я, ничего не понимая, следую их примеру и вроде бы угадываю, что нужно делать, а в голове: "Почему он в кепке?"

- Я же сказал вам русским языком, у нас всэ в кэпках,- говорит усатый и выпускает дым мне в лицо.

"Какой мерзкий у него табак. Воняет хуже "беломора",- думаю я.- Самосад, наверно".

- Мнэ брат прысылаэт. Сам выращивает,- опять читает он мои мысли.

- Дорогой Владимир Ильич, вам под Надежду Констинну нужно сходить,- тем временем подобострастничает лысый с бородавкой.

- А если я, голубчик, под вас схожу, вегный вы наш ленинец?- хихикает вождь и издает неприличный звук.- Дышите, таваищи, запахом вождя мигового пголетаиата.

Я отворачиваюсь и даже пытаюсь покинуть стол.

- Сидеть!- рявкает усатый, при этом кладет мне руку на плечо и вдавливает в сидение.

- Миль пардон, мадам,- расшаркивается вождь.- Здешний харч не для меня. Как говорится: не в коня корм. А помнишь, Надюша, Женеву: шоколад, мармелад, пирожные, бланманже, фу-агра, устрицы, мадам Клико…,- вождь мечтательно закатывает глаза.- Вполне возможно, что это было в Париже.

- Угу-угу,- мычит усатый, выпуская дым.

- А вы как думаете, товагищ, удегжат большевики власть?- меняет тему вождь. Он тычет пальцем в грудь Никитушки.

- Обязательно и всенепременно. Всерьез и надолго. Социалистическое отечество в опасности! Они не пройдут! Но пасаран!

- А вы-то сами, батенька, за большевиков или за коммунистов?

Неоднократный Герой труда растеряно вертит головой и, что-то вспомнив, выпаливает:

- Я за Интернационал, Владимир Ильич.

- А за какой?- хитро улыбается вождь.

- За тот, который вы устроили, Владимир Ильич,- бойко отвечает Никитушка и поет "Вставай, проклятый заклейменный…"- и запинается.

- Забыть пагтийный гимн! Позог. Что скажут на это геволюционные пголетагии Евгопы? На всю Евгопу позог. Позог тому на всю Евгопу, кто подтигает пальцем жопу,- декламирует речитативом вождь и подпрыгивает на сидении, будто собирается пуститься в припляс.- Погучу я Феликсу Эдмундо’вичу пгописать вам за это, как ее там… ижицу. Не полной мерой, но пгописать непгеменно.

- Хто был ничем, тот станет усем,- подсказывает парень с родинкой.

- Молодец!- хвалит его вождь.- Учитесь! Учиться, учиться и учиться!- восклицает он, а Никитушка тем временем повторяет на разные лады:

- Позор тому на всю Европу, кто подтирает пальцем жопу. Ура!

- Ну а я больше не иггаю,- вдруг заявляет Владимир Ильич.- Засиделся я с вами товаищи. Баюшки пога. А это,- он сгребает со стола деньги,- это я забираю в кассу пагтии!

И он приступает к раздеванию. Сначала его пальцы ловко пробегают по жилетным пуговицам, как по кнопкам гармошки, при этом он поет:

У кошки четыге ноги,
У нее длинный хвост.
Но тгогать ее не моги
За ее малый гост, малый гост.

Расстегнувшись до пупа, он открывает грудь, а на ней наколото: слева - "Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!" В.И.Ульянов-Ленин, а справа - "Не забуду мать родную" без подписи.

“Пой, ласточка, пой. Посмотрим, где ты сядешь,”- подумал усатый, но вслух сказал:

- Харошая пэсня. Включим в полное собрание сочинений, …когда похороним.

- А я записал, ваш бродь,- громко шепчет из темноты пацан с родинкой на лбу.- И про Европу тоже записал… Гениально!

- Маладэц,- одобряет усатый.- Отдай этой, как ее там... Фотие…, Мотие… или Землячке. Кому-нибудь из ревблядей. А лучше оставь у себя, но смотри не патеряй. История тэбэ этого нэ прастит!

- Как можно, ваш бродь? Я за пазуху ложу, ваш бродь.

- А ты хто? Откуда такой?- забеспокоился вдруг усатый.- Террорист? Эсер? Анархист?

- Тракторист я.

- Говоришь как-то странно. Хохол?

- Русский я, ваш бродь.

- Из казаков, наверно?... Шлепнуть бы тебя для порядка,- бормочет он.- Да ладно, живи пока. Только Яшке не попадись. Он у нас баальшой спец по казакам. Жидовская морда!

Пацан скрылся в тень деревьев и запел:

Мы чудесным конем все поля обойдем,

Соберем и посеем и вспашем…

Усатый прислушался, повертел пальцем у виска и подумал: “Странно... они будут коммунизм строить. Настроят. Все будет через жопу. Варвары, дикое скопище пьяниц… Слава богу, что жить в эту пору не придется… Не всем, конечно, но многим. Метко сказано... Не помню кем... Умный был… А пацан с пятном на лбу… каинова метка… шустрый. Далеко пойдет, если не остановят. Благородием меня назвал. Пустячок, а приятно.”

- Пойдем, даагуша, займемся делом,- вспомнил обо мне вождь.- Мой петушок рвется в решительный бой.

Сказав, он, перегнувшись через брюшко, посмотрел вниз, подморгнул мне, сделал неприличный жест и добавил голосом, не терпящим возражения:

- Прошу, мадам, в апартаменты.

- Дэнги отдай!- не унимается усатый.- Кровные.

- Какие деньги. Ах, эти?- вождь гладит себя по карману.- Я же сказал гусским языком: Взяты кассу пагтии, на нужды миговой геволюции.

- Какой еще такой партии-мартии, какой еще революции,- рычит усатый.

- Есть такая пагтия!- вождь становится в позу памятника и замирает. В этот миг с его лица исчезают усы и бородка, и оно становится похожим на детскую попку.- Пагтия, котогой нужны деньги!- уточняет он, стучит кулаком себя в грудь и выкрикивает:- Пагтия о муэрта. Мы победим. Наше дело пгавое!

- Да за такое в харошем обществе...,- не унимается усатый и со злостью выбивает на стол пепел из трубки.

- Так то ж в хогошем!... А сегодня, батенька, ваша не пляшет,- парирует его вождь.- Ну кто вы такой? Налетчик. Бандит с большой догоги! Вот когда вас на деньгах гисовать будут, тогда и... А пока помалкивайте в тгяпочку. А то и на вас наябедничаю Феликсу Эдмундовичу!

"Мы в лесу,- размышляет усатый.- А здесь: закон - тайга, прокурор – медведь. И нужно еще посмотреть, кто из нас вождь, а кто – так себе, прыщ, кочка на ровном месте. Плюнуть и растереть."

- Экспроприация экспроприаторов? Грабь награбленное? За что боролись? Мы же братья по классу или нет?- шепчет лысый с бородавкой у носа бровастому маршалу.

- А может их всех объявить антипартийной группой и примкнуть к ним какого-нибудь Шепилова. Или …

Усатый, видимо, желая досадить ограбившему его вождю, говорит, обращаясь ко мне:

- А вас, Надежда Констан…, фу ты дьявол, не выговоришь натощак.

Знал бы он моё настоящее.

- Кин-стин-тинна,- помогает опять возникший парень с пятном на лбу.

- Вас мы накажем.

- Одобряем. Наказать,- доносится из мрака.

- Как бы нам вас наказать, любезная вы моя?- чешет лысину вождь.- Массы тгебуют. Во, пгидумал!- он шлепает себя по лбу. - Оставим без сладкого. Что вы скажете на это, товагищи?

- Одобряем. Единогласно,- скандирует многократный Герой труда и хлопает в ладоши, хотя ему и не весело. Деньги-то тю-тю, уплыли. Ему вторят голоса из мрака.

"Бог с ними с деньгами, но меня нельзя оставлять без сладкого!- хочу возразить я.- И никакая я не Надежда Константиновна. А день рождения…”

В этот момент из леса доносятся крики, стрельба и топот многих ног в сапогах. Все сразу замолкают. Вождь напряженно вслушивается, скукоживается и с выражением страха на побелевшем лице кричит фальцетом:

- Что пгоисходит?

- Я мигом выясню, Владимир Ильич,- громко шепчет парень с пятном на лбу.

- Сбегайте, любезный, узнайте и доложите,- шепчет вождь. В его растерянность и ужас.

Но посланец с пятном на лбу не успевает сделать и шага, как из чащи на поляну вбегает огромный матрос с двумя маузерами в руках. Он стреляет вверх из обоих сразу и орет громовым голосом:

- Кто здесь Ленин?

Услыхав такое, вождь еще сильнее ужимается, будто даже в росте уменьшается, но голоса не подает. Однако его соратники, все как один, дружно показывают на него.

- Товарищ Ленин,- продолжает матрос также громко, но уже почтительно,- я пробился к вам с отрядом верных революции матросов. На броневиках.

Он говорит, а я в его голосе слышу что-то знакомое. И хотя я вижу его со спины, стать его мне тоже знакома. Неужели он?! Сердце радостно забилось: "Жив!"

- Как зовут вас, доогой товагищ? - вождь взбодрился и посмотрел на окружающих соколом.- Геволюция должна знать своих геоев.

- Железняк, товарищ Ленин.

- Это какой Железняк? Тот, что шел на Одессу, а вышел к Херсону?

- Он самый, товарищ Ленин. Только я туда еще не ходил. После пойду,- вздохнул он.- По пути сюда мы буржуев пошерстили. Золотишко для революции…, камушки кой-какие, деньги, царские, конечно.

- Это, товагищ, чегтовски здогово,- глаза вождя радостно заблестели.

- Рад стараться, товарищ Ленин.

- Очень могут сгодиться,- продолжил вождь тихо, если придется опять в Пагиж подаваться. "Нужны Пагижу деньги. Се-ля-ви. А гыцаги ему нужны... ла-ла ла-ла-ла".

- А эту шваль, товарищ Ленин,- матрос маузером показывает на застывших в немой сцене соратников вождя,- может их… из пулемета… Рожи у них очень уж противные: кадеты, троцкисты, ревизионисты, космополиты безродные …

- И педерасы,- подсказывает Никита.

- Точно,- соглашается матрос,- они самые.

- Этих,- вождь обводит взглядом поляну. Эти пусть живут. Пока.

- Слушаюсь, товарищ Ленин,- соглашается Железняк,- хотя…

- А "Аврору" держите под парами,- распоряжается вождь.- Команде не спать! Враг не дремлет!

- Будет исполнено, товарищ Ленин. Разрешите выполнять?

- Идите, голубчик. Да поможет вам Бог.

Напевая "Как тебе спится, крейсер "Аврора", матрос скрылся в лесной чаще.

- Вот и ладненько. А теперь отдыхать. Где вы, даагая? Ау! – вождь поворачивается ко мне.- И никакого дня гождения. Ни-ка-ко-го! Это вопгос пгинципа. А сейчас, я только в кустики на минутку и весь ваш. А то может опять Ленин в Газливе оказаться.

Он словоблудствует, а я беззвучно кричу: “Неужели черт лысый меня потянет в свой шалаш для исполнения супружеских обязанностей. И что мне тогда делать? Караул кричать? Бесполезно. Они здесь одна кодла. Отбиваться? Морду царапать? Говорят, что он сифилитик. Вот и пусть свою Иннесу имеет и в хвост и в гриву. Или ищет настоящую Надежду Константиновну. А мои гости? Они ж ведь придут!- думаю я также,- а гусь? Оттаял поди.”

- И ныкакых гастэй! И ныкакых гусэй!– подает голос воспрянувший усатый. Он неожиданно бьет меня кулаком в лицо и поет:

Я магылу мылай ыскал,

Но ыё найты нэлэгко...

Ударил так, что я не устояла на ногах. Хорошо, что в костер не угодила. Пытаюсь подняться и сказать этому говнюку все, что я о нем думаю, но не могу. В глазах радуги.

- Довольно,- решает вождь мою участь.- Ведь как ни как товагищ по пагтии. А потом мне еще с ней нужно обсудить один насущный вопрос.

- Да нэт, она ище нэ асазнала. Падайды паблыжэ, да-ра-га-я,- говорит усатый мне и продолжает петь:

Долга я тамилса и стрыдал,

Гдэ же ты, мая Сулыко.

Продолжая петь, он приближается, явно намереваясь пнуть в живот.

- Да пошел ты..., мразь черножопая!- плюю я ему на сапог.- Рад, что сдачи не могу дать. Но погоди, я что-нибудь придумаю.

- Нэ понял!- злобно рычит усатый.- Террор-помидор, да? Каплан-Госплан, да? Из нагана, да? По вождям революции, да? Лаврентий? Опять с Анастасом в нарды дуется на щелбаны. А чем вы занимались до Вэликой Октябрьской рэволюции.

- Меня тогда еще не было на свете.

- Я нэ спрашиваю, гдэ ви били. Я спрашиваю, что ви дэлали.

- Ммм...,- пытается влезть в разговор Никитушка.

- И ты туда же, засранец, шулер паршивый,- срываюсь я на злость на нем.- Этим бы занимался, а не лез государством рулить? Кухарка вонючая! На конюшню бы тебя. И выдрать.

А во рту солоно от крови. Мастер бить, гад ползучий! Но я тоже хороша, нечего сказать: "Шулер. На конюшню! Выдрать!" Тоже мне Салтычиха нашлась.

Неожиданный порыв ветра разметал костер и все пропало. Ни леса, ни луны. А на месте усатого – Сергей, такой, каким я его видела в нашу последнюю встречу: немытый и обросший, а перед ним Натали, на которой из одежды только кисточки на сосках да фиговый листок под животом. Она танцует: изгибается, вертит бедрами, принимает завлекательные позы, При этом ее груди вращаются как пропеллеры самолета. А Сергей улыбается во весь рот и хлопает в ладоши.

- Сережа? Живой?- вскрикнула я.

Обернувшись на мой крик, Сергей стал приближаться ко мне, не идти, а просто приближаться. Когда его лицо приблизилось к моему, я увидела, что из его глаз текут кровавые слезы. Я испугалась и отпрянула, а вдруг стал удаляться, дальше, дальше, пока не пропал совсем. Не стало и Натали.

- Куда же ты, Сережа?- закричала я и проснулась.

В комнате полумрак: сквозь щель неплотно задернутых штор в лицо мне светит полная луна. Передо мной гудел и мерцал экран невыключенного телевизора, передачи по которому давно закончились.

Уснула я в кресле перед телевизором и проспала несколько часов. Во сне голова моя упала на подлокотник. Пробую встать, но не тут-то было. Все тело свело. Руку я отлежала, и она повисла, как плеть. Ее удается вернуть к жизни массированием. Голова раскалывается и… болит щека! И хотя я понимаю, что усатый не причем (я ударилась о деревянный резной подлокотник кресла), но все равно во мне кипит злость против усатого изувера. Ведь это был он: и трубка, и акцент, и песня про Сулико... Мы ее в школе разучивали, как любимую песню любимого вождя. Это был, конечно, он:

Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны.
Тараканьи смеются глазища,
И сияют его голенища.
……….
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него, то малина
И широкая грудь осетина.

Приснился покойник. К чему бы это? Я перед ним виновата. Если бы тогда я от него не откупилась "зелененькой", а сказала доброе слово, позвала к себе, чтобы он поел, принял ванну. Ничего бы со мной не случилось: это же не обязывало меня возобновлять прежние отношения. Но он бы остался жить. Этот грех мне нести до конца моих дней.



©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.