C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
II ПОСМЕРТНЫЕ ЗАПИСКИ МАРГАРИТЫ ФИЛИМОНОВНЫ, КОТОРЫЕ ОНА ДЕЛАЛА БЕССОННЫМИ НОЧАМИ

Нитка 5. ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ СЕРГЕЯ БЫКОВА, ДИРЕКТОРА И БОМЖА

Шоковая терапия

И на старуху бывает проруха

Позднее я сама дивилась тому, как сильно ударила меня гибель Сергея.  Казалось бы, уже все прошло. Ну ладно бы еще  в первый момент - шок, тем более что только накануне разговаривали и договорились еще встретиться. Но и через неделю, и через две после его смерти, я чувствовала себя, мягко говоря,  так скверно, что у меня даже валидол в сумочке появился. На работе я постоянно впадала в отключку: могла просидеть почти весь день, тупо уставившись в страницу какого-нибудь ерундового текста. Спасало меня только то, что на тот момент не было срочной работы,  а с текущей мои сотрудницы справлялись и без моего участия.

Исцеление пришло неожиданно.

Сижу я как-то такая "вся опрокинутая", будто бы тружусь, и вдруг чувствую, что меня кто-то за плечо треплет. Тихонько, тихонько. Отрываюсь я от "дела" и вижу заместителя секретаря парткома завода. Это он пожаловал, оказывается. Век бы его не видеть.

- Маргарита Филимоновна, вы так заработались, что к вам не достучаться. А я к вам по важному делу.

- Что вам нужно от меня,- отвечаю я без тени почтения.

- Да вот хочу от имени парткома  предложить вам поработать на благо родного завода и общества.

- Маргарита Филимоновна, Маргарита Филимоновна! Сто лет как Маргарита Филимоновна. Поработать! А я чем, по-вашему, здесь занимаюсь? Дурочку валяю, да? Говорите, с чем пожаловали, мне некогда,- разражаюсь я, чем несказанно удивляю своих сотрудниц, которые впервые за неделю услыхали от меня несколько связных слов.

        - У меня для вас партийное поручение.

- Еще чего? В партии я, кажется, не состою.

- Ну, это дело поправимое. Только скажите.

 Меня как-то уговорили посетить партийное собрание, был такой грех. Мол, будет рассматриваться очень важный вопрос и что мне следовало бы поучаствовать в его обсуждении. Ну, я и пошла на него сдуру.

Большей бестолковщины мне видеть и слышать не довелось ни до, ни после. Взрослые дядьки и тётки с умным видом обсуждали и делали вид, что решали вопросы, которые никаким боком не входили даже в круг их понятий, и по большей части вообще не интересовали. Выступавшие в основном читали по бумажке явно кем-то другим написанные тексты. Некоторые откровенно дремали или что-то читали. Тоска зеленая.  А теперь этот хмырь болотный с партийным поручением лез ко мне. У них, видите ли, кто-то заболел, и они срочно подыскивали ему замену: начальника заводского пионерского лагеря на все лето.

- Отдохнете, отвлечетесь от грустных мыслей, …отпуск останется неиспользованным, и еще отгулы наберутся,- пел соловьем партийный босс. И уговорил он меня таки. Потом я укоряла себя за свою уступчивость, но в тот момент готова была хоть к черту на рога.

 Лагерные будни отвлекли меня от грустных мыслей, особенно новое окружение. И заботы были совсем необычные, а порой и неожиданные: ребята были все городскими, но многие оказались неприученным, казалось бы, к самому обычному, например, что надо умываться, чистить зубы и мыть ноги, прежде чем лечь в постель или мыть руки перед едой. Приходилось заставлять. Хорошо, если принуждение вошло в привычку, а не вызвало отвращение.

Но сложнее всего было с возрастными детками, которые почему-то полагали, что им все дозволено. Они по ночам забирались в комнаты старших девочек. Да те и сами были не прочь быть полапанными. Акселератки. Ладно, если какую-нибудь только обабят. А если она привезет в подоле пламенный пионерский привет. Мне же и достанется:  не доглядела. Доглядишь за ними.

 Первый заезд прошел спокойно, без проблем, и второй подходил к завершению и тоже не обещал трудностей, хотя к тому времени, мне уже изрядно  успели поднадоесть мои директорские обязанности. А тут еще к концу июля установилась дикая жара.  Солнце начинало жарить с самого утра. Небо было белесым, мглистым и без единого облачка. Сушь такая, что даже листья на деревьях начали осыпаться раньше времени. В воздухе стоял запах гари. Это горели торфяники, слава Богу, далеко от нас.

Но ребятам все было нипочем: барахтались в обмелевшей речке, собирали в лесу грибы-ягоды, гоняли в футбол, волейбол и лапту, стучали шариками пинг-понга.

У меня же вышло, как всегда: беспокоилась я за девчонок, а попалась сама, как кур в ощип. Среди взрослых ребят был в моем лагере племянник одного из заместителей директора. Парень уже перерос пионерский возраст, но у нас был старший отряд, куда брали подростков. Приехал он к дяде на лето из Воркуты, а дядя пристроил племянника в пионерлагерь.

Внешностью парень он  был неприметный: белобрысый недоросль лет шестнадцати, немного развязный, какими они в таком возрасте часто бывают. Как-то мне показалось, что он за мной следит: куда бы я ни шла, чем бы ни занималась, он непременно возникал поблизости. Однажды даже принес мне подарок - пол-литровую банку земляники. Я его, конечно,  поблагодарила, но попросила от моего имени передать ягоды на кухню.

У подростков бывает, что они увлекаются к взрослым женщинам. В этом нет ничего страшного, а такая увлеченность, обычно, быстро проходит.  К тому же я тогда была в подростковой комплекции  - девичий сорок четвертый размер, с тонкой талией и легкой походкой. Если не очень вглядываться, то вполне могла сойти за девочку-подростка. Сейчас тоже не сильно отличилась: "Сзади пионерка, а спереди пенсионерка". Иду по улице и вдруг слышу:

- Девушка! Скажите...

 Оборачиваюсь, и у вопрошающего при виде моей траченной временем физиономии, присыхает язык. И в кого я такая доходяга? Мама - куда ни глянь - два обхвата, что сверху, что снизу. И давно уже такая. Отец - тоже не мелкий мужичина. А я - ни в мать, ни в отца... Может в заезжего молодца?

 В общем, я не придала значения его повышенному вниманию ко мне, не обратила внимания и, как оказалось, зря. Возвращаюсь я как-то к себе вечером, уже после отбоя, а жила я в отдельном домике немного наотшибе,  и вижу, что у входа в мой домик на приспособленном под скамейку бревнышке кто-то сидит. Мне это показалось подозрительным, но спасаться бегством я сочла для себя неприличным. Как ни как я была директором всего этого хозяйства. Кто мог посягнуть на меня?

Когда я приблизилась, а этот "кто-то" поднялся. Я узнала в нем мальчишку, который за мной следил, и успокоилась, забыв, что дело было после отбоя, и он должен был уже находиться в постели. В ответ на мой вопрос, что ему нужно, он упал передо мной на колени, припал губами к моей руке и заговорил о любви ко мне.

Я, конечно, убрала руку, демонстративно вытерла ее платком и строгим воспитательским голосом приказала немедленно отправляться спать. Что он безропотно исполнил. Хотя вопрос был “исперчен”, утром я собиралась строго взыскать с воспитателя его отряда за то, что его воспитанник бродил ночью по лагерю, но сначала не вспомнила, а потом решила махнуть рукой.

Ближе к одиннадцати, отдав необходимые распоряжения, проверив кухню на предмет подготовки к обеду (пробу всегда снимал старший пионервожатый), я возвращалась к себе и, на подходе к своей “резиденции”, на прежнем месте увидела вчерашнего поклонника. "Здрасти, я ваша тетя!"

Когда он опять заговорил о любви, я, в целях воспитания, позвала его к себе кабинет. Будто нельзя было сделать то же самое на улице. Дура потому-что. Однако не успела за нами закрыться дверь, как он опять оказался передо мной на коленях, принялся целовать мои руки и говорить слова любви. Я попыталась поднять его с колен, но мне это оказалось не под силу. Тогда я присела и стала говорить, что он поступает глупо, что в лагере есть девочки, в которых ему и следует влюбляться, что я ему не пара: я - директор, а он - пионер. В общем, вместо того чтобы наорать и выпроводить его с угрозой выгнать из лагеря в тот же день, я понесла сущую околесицу.

И тут случилось нечто ужасное. Находясь в  положении полуприседа, я неожиданно опрокинулась навзничь. При этом легкое летнее платье мое поднялось, оставив меня лежащей на полу только в мини-трусиках. Встать я уже не смогла, поскольку он тут же навалился на меня, и продолжала увещевания.

Однако "соискатель моей любви" уже меня не слышал. Он трясся от вожделения, а его рука суетливо копошилась у меня … понятно где. Когда стало ясно, что мне не отбиться, я была вынуждена ему помочь.  А что оставалось делать бедной тетке? Он же принял мои действия за сотрудничество.

Когда все закончилось, я столкнула его с себя и встала.

Дрожащие в коленках ноги отказывались меня держать. Да что там ноги! Меня трясла нервная дрожь. В зеркале же, вправленном в дверку "славянского шкафа", перед которым я оказалась, мне предстало "душераздирающее зрелище" - прическа всклокочена, платье растерзано. Да и то, что было не видно в зеркале, было не в лучшем состоянии: изящные шелковые трусики, последний Сережин подарок, были разодраны и сдвинуты чуть ли не под мышки, бюстгальтер, к счастью, только расстегнулся. Но больше всего меня поразили глаза отраженного в зеркале женского лица. В них я увидела восторг. "Ну и сука же ты, Марго,- подумала я, глядясь в зеркало,- Тебя, как последнюю ...., на полу твоего паршивого кабинета уделал жалкий сопляк, а ты рада-радешенька. Зад то весь, поди, в занозах. Доски то, вон какие корявые. Нужно будет сказать, чтобы коврик постелили".

Поправив на себе одежду  и слегка упорядочив мысли, я опять принялась пенять ему, как мальчишке, разбившему мячом окно или нарушившему распорядок дня, чтобы уходил прочь и обдумал свое "неблаговидное" поведение. Как тот повар коту.

Как и прошлой ночью, он подчинился и безропотно удалился. Я же, немного успокоившись, заглянула себе в душу повнимательнее и не обнаружила там ни сожаления, ни раскаяния. Только удовлетворение.

- Хороша стервь! Ничего  сказать. Коврик  ей, видите ли, понадобился. Ты что, собираешься так развлекаться и дальше?- сказала я себе.

 Но на этом в том день мои злоключения не закончились. После обеда, проводив "контингент" на тихий час и справившись о вечерних мероприятиях, я, возвращаясь к себе, опять увидела, что мой "пионер" сидит на прежнем месте.

- Ты опять здесь,- сказала я обреченно.

- Ага!

- Так и будешь теперь ходить за мной?

- Ага!

- Чего ты разагакался,- взорвалась я.- Марш отдыхать, дубина стоеросовая!

- Никуда я не пойду,- был ответ.- Я хочу еще!  Я люблю вас! Я... я женюсь на вас! Вы же не замужем. Я знаю!

 - Так ты жениться на мне собрался или хочешь еще? Если жениться, то присылай сватов. Поговорим,- пыталась я шутить.

          Но отступать не входило в его намерение. В его глазах я увидела обожание и злость, похоть и страх, и еще решимость получить, что хотел.

- Если вы сейчас не пустите меня к себе, я всем расскажу, что мы с вами делали…. Приведу своих ребят, и вы, чтобы никто не узнал, будете со всеми, как Милка.

- Какая Милка?

 - Из первого отряда.

- А ты с ней был?

- Мы все….

 Милка, Мила Андреевна, комсомольская активистка лет восемнадцати, была вожатой в отряде у октябрят. До меня доходили слухи, что она с кем-то путается, но я приняла это за обычную сплетню, зависть коллег к пользующейся вниманием девице. На чужой роток ведь не накинешь платок.

На заводе я только мельком видела эту девушку. В лагере тоже она была для меня, как все остальные. Позже я узнала, что на заводе она была с шестнадцати лет, после того, как ее отца на территории завода переехал тепловоз. Он был ветераном завода, орденоносцем. И хотя было известно, что погиб он по пьянке, похороны ему устроили пышные, а сироту взяли на работу курьером. А когда девушка окончила заводскую школу рабочей молодежи и немного пообтерлась, ее пересадили в приемную к директору, где она получила "путевку в большую жизнь".

Девушка времени зря не теряла, и пока я после лагеря была в отпуске и отгулах,  она успела стать знаменитостью в масштабе завода. Отличилась она во время учебы комсомольского актива, которую проводили в том же лагере (обычно там был дом отдыха для мелкой заводской сошки, а при необходимости – место для проведения разных мероприятий). На банкете по случаю завершении учебы, когда активисты уже изрядно набрались, а веселье хлынуло через край, Милка устроила  "караван" - это когда парни, те, кто пожелал, "имели" ее. В "мероприятии", якобы, участвовало  около полутора десятка  комсомольцев-добровольцев.

С этого, несмотря на то, что за ней тогда прочно закрепилось прозвище "Милка-тяни-толкай", началась ее карьера. Она стала штатным сотрудником комсомольского комитета завода и развила бурную деятельность. Если дверь комитета была заперта, то это вовсе не означало, что там никого нет. Возможно, что в этот момент "Милка-тяни-толкай" принимала там взносы "натурой". Конечно, она не разменивалась по мелочам, имела дело с нужными людьми, Милой Андреевной.

Ни один президиум не обходился без нее, ни заметное мероприятие. Наряду с  этим она росла профессионально и политически: выучилась в заводском ВТУЗе на инженера,   вступила в партию. Позднее, когда я уже жила  в Москве, она стала членом, а потом и одним из секретарей горкома партии и депутатом горсовета. Чем не блестящая карьера для сопливой заводской девчонки? А все благодаря чему?

Но личная жизнь у Милки не задалась.

Оно ведь и ежику понятно, что в семье "караван" не нужен. В там лучше иметь что-нибудь  проще, например, комбайн, который и готовит, и стирает, и посуду моет, детям носы и зады подтирает, а ноги раздвигает только когда надо.

Сын, прижитый ею в годы бурной комсомольской юности, болеет с детства. Ему уже лет пятнадцать, но он не встает на ноги и плохо говорит. Никакое лечение ему не помогают.

 Но это все еще только в будущем, а пока речь обо мне, любимой. Свое положение я оценила по запаху – понесло дерьмом. Этому засранцу ведь ничего не стоило исполнить свою угрозу, и тогда позора не оберешься. Пропадет все: и работа, и положение, и репутация. Я не смогу работать на заводе, да что там – я жить в городе не смогу. Не буду же я оправдываться, что он изнасиловал меня. Никто мне не поверит. "Марго, ты вляпалась в дерьмо по самые ушки, и как тебе из него выбраться, у меня нет ни малейшего представления. Думай сама",- обреченно промямлил мой внутренний голос.

И хотя во мне клокотала ярость, делать ничего не оставалось. "Придется тебе, дорогая моя,  и на этот раз сдаться на милость победителя, а уж потом решать, как избавиться от притязаний этого говнюка. Не смылится, поди",- решила я от безысходности.

Войдя мое помещение, он, без лишних слов, принялся заваливать меня на пол. Но я показала ему на дверь в маленькую комнатушку, служившую мне спальней. Когда мы туда вошли, я велела ему раздеваться. Сначала мое предложение его смутило. Он как-будто застеснялся, а у меня появилась надежда на этот раз выпутаться. Но замешательство его было недолгим. Он торопливо сбросил с себя одежду и устремился ко мне.

Видя, что избавления не предвидится, я  тоже принялась  раздеваться. Делала я это медленно, снимая и аккуратно складывая вещь за вещью, все еще на что-то рассчитывая. Но чуда не получилось, хотя на этот раз все прошло спокойно и по-деловому. По крайней мере, с моей стороны. Ужас положения был в том, что я испытывала радость и восторг и в то же время ненавидела его. И хотя запах его потного тела вызывал во мне гадливость, я по достоинству оценивала мощь юности, чувствовала себя проституткой, которую "пользует" ненасытное животное, и была счастлива. Мне давно не было так здорово.

Когда мы оделись, я вновь принялась выговаривать ему, повторяя, чтобы он ко мне больше не приходил. На что он, нагло глядя мне в глаза, заявил, что будет приходить каждый день и не  один раз. Наглая тварь!

- Зовут то тебя как?

- Костя.

“Познакомились, наконец. Сопляк похотливый”, - подумала я и продолжила:

- Так вот, дорогой Константин, я еще раз прошу тебя не приходить сюда. Слышишь?

- А я все равно приду. Приду, приду, приду,- забубнил он как заведенный.

- Ты наглец! - не выдержала я и заорала,- Пошел вон, негодяй!

Раньше надо было взрываться и орать, может, помогло бы.

 - Я люблю вас, люблю,- взвизгнул он, с восторгом отскочил к двери и выбежал.

           Оставшись одна, я заперла дверь на засов и принялась подводить итог еще не завершившегося дня. А итог был таков: желторотый, не достигший половой зрелости юнец два раза "отодрал" меня, как сидорову козу, и я - в восторге. О занозах и царапинах на заднице, которой он меня возил по полу, я уже забыла. Мелочи жизни. И тут меня, словно обухом по темечку: "Сегодня у меня самый неподходящий день…. Вполне возможно, что я “подзалетела”. Этого только мне не хватало для полного счастья".

        - Спокойно, Склифосовский, не трепыхайся раньше времени! Вскрытие покажет,- успокоила я себя и стала думать, как мне быть дальше.

  В природе стояла предгрозовая духота. В комнате было не продохнуть, а я, пропотевшая и перепачканная до противности, в душ я пойти не решалась, чтобы не встретить этого гаденыша. Поэтому ограничилась обтиранием мокрой губкой и лосьоном, а, увидев проходившего мимо малыша, попросила позвать ко мне старшего вожатого. Когда тот явился ко мне, я, состроив страдающую мину, сказала, что у меня разболелось сердце, и попросила его заменить меня на вечерних мероприятиях.

Ночь прошла без сновидений, но перед рассветом меня разбудило желание, и мне стало ясно, что еще немного и не он за мной, а я за ним буду бегать. А то, что он от меня не отвяжется, было ясно, как дважды два.  

 К утру духота спала. За окном шуршал тихий дождь, смачивая высушенную растительность и землю. До конца заезда оставалось три или четыре дня, но я, несмотря на ответственность последних дней, сославшись на непроходящую боль в сердце, перепоручила дела старшему пионервожатому, моему официальному заместителю, и после обеда лагерный "уазик" доставил меня к электричке.

Электричка шла с частыми остановками, подбирая людей с дачных полустанков. В вагон входили и выходили разные люди. Говорили о погоде, о видах на урожай, о повседневных тягостях жизни.

Я сидела, притиснутая к стенке двумя мясистыми тетками, говорившими "за жизнь": "...малый у меня совсем босой. Горит на нем... Не напасешься. Алименты пришли, пустить нужно в дело... Да и себе что-то на ноги к осени присмотреть...". "А моя коза совсем от рук отбилась, замуж намылилась... Сопли не обсохли, а все туда же... На четвертом месяце... Допрыгалась свиристелка... Жених в ее годах… в армии еще не был… Обоих придется кормить."

Под это монотонное жужжание я задремала и очутилась опять в лагере, в своем спальном закутке. Только собралась отдохнуть, как вдруг дверь с грохотом распахнулась, а ведь я хорошо помнила, что закрывала ее на задвижку, и с криком: "А вот и я!" ко мне ворвался Костя.  В ужасе пробуждаюсь и вижу идущего по вагону  бродягу, обрюзгшего, немытого и нестриженного детину. Представьте себе  лохматую, голую по пояс образину, в наколках по спине, животу и руках. Это он проорал: “А вот и я!“  

Мне стало не по себе, особенно из-за тог, что пока я дремала, теснившие меня тетки вышли, и рядом со мной было свободное место: а вдруг ему захочется сесть. Тогда мне опять придется спасаться бегством. Но он смерил меня хмельным взглядом, повел плечами и истошно запел: “Чья мааай-каа, чья мааай-каа?!”, потом отхлебнул из "горла" и двинулся дальше, не прекращая повторять только эти два слова. Так и скрылся в следующем вагоне.

Однако не успел один солист уйти, как еще одного черти принесли. Этот, Войдя, этот выкрикнул:  "Щ-и-и! Щ-и-и! Щиивооо наачинаитсааа рооодинааа!" Прямо Сопот какой-то. Пугачевой только не хватает, чтобы она завопила: Миллион! Миллион алых роз! Кто больше? Но и он, к счастью, проследовал мимо.

Я опять попыталась уснуть - путь то не близкий, а у меня даже книжонки с собой не было, чтобы глаза вперить. Но только мне это удается, как чувствую что-то теплое и мягкое у моей ноги, и кто-то нежно поглаживает мою коленку.

Медленно, не открывая глаз, опускаю руку к своей ноге и обнаруживаю там мягкую шерстяную морду и длинные шелковистые уши. Холодный нос дружелюбно ткнулся в мою ладонь. Я открыла глаза и увидела спаниеля, смотревшего на меня большими карими глазами и добродушно вилявшего обрубком хвоста. Оказалось, за те несколько минут, пока я дремала, рядом со мной сел мужчина с видом заправского охотника, но без ружья. Это его пес ласкался ко мне и лизал мою коленку. А я подумала, что это какой-нибудь сексуально озабоченный тип ко мне пристает.

 Электричка моя сильно опоздала. Говорили, что перед идущим навстречу товарным поездом на переезд выскочил грузовик с углем. Товарняк ушел, грузовик - вдребезги, уголь - на рельсах, шофер в больнице, а нам пришлось дожидаться, пока расчистят путь. В город я попала только в двенадцатом часу ночи.

Мрак. Сырость. Дождь моросит едва. За висящими в воздухе капельками фонари едва видны. Дома и деревья, мокрые и мрачные, глядят угрюмо. Как часто в середине лета, когда изнуряющая жара держится несколько недель, мы молим: "Ну, хотя бы небольшой дождичек! Все посохло! Урожай горит на корню. Что есть то будем?"  А дождя все нет. Но вот, наконец, он пошел, тихий, спокойный, ласковый. И хотя капельки высыхают, едва коснувшись пересохшей земли, но уже повеяло живительной прохладой. Жизнь сразу становится светлее, уютнее. Восторг. Люди гуляют без зонтов, с непокрытыми головами. "Здорово! Теперь все оживет, зазеленеет,- говорят они с радостью.- Ведь даже листья на деревьях пожухли, а до осени еще целый месяц. Грибы, наконец-то, пойдут".

Дождь идет один день. Благодать! Идет второй день. Пора и честь знать! Дороги развезло. Ноги сырые. На третий мы его терпим уже с трудом. На пятый день как один все забрюзжали: "И что это за лето такое гнилое в этом году. Ни тебе позагорать, ни на природу выехать в выходной".

 Привокзальная площадь опустела быстро. Даже собак не осталось, не считая одной, грязной и мокрой, обреченно лежавшей под скамейкой на трамвайной остановке. Она то и составила мне компанию в ожидании. К сожалению, в спешке покидая лагерь, я не подумала запастись деньгами на такси, а все, что у меня было в кошельке, ушло  на электричку. Поэтому мне пришлось довериться этому ненадежному транспорту, который и днем то ходил через пень в колоду. "Трамваи, как официантки, когда их ждешь, то не идут".

Однако в этот раз мне повезло. Не прошло и пяти минут, как послышался скрежет железа по железу, и из-за поворота выползли два дребезжащих вагона. Обрадованная, что ждать пришлось не долго, я  вскочила в открывшуюся передо мной дверь. Когда трамвай поехал, я вдруг увидела, что совсем одна в дребезжащей коробке прицепного вагона без кондуктора. Удовольствие, скажу я вам, не из приятных. Но когда на следующей остановке в вагон ввалилась компания поддатых мужиков, и мне вообще стало не до приятности. Мне, конечно, сразу бы перебежать в первый вагон, поближе к водителю, но я вовремя не сообразила.

Несколько минут новые попутчики меня не  замечали. Перебивая друг друга и стараясь перекричать стук колес, они обсуждали подробности недавней пирушки. Но кА только они разобрались со своими делами, то обратили внимание на мою скромную особу, и один, в расстегнутой до пупа рубахе и с виду  не самый пьяный, пересел ближе ко мне. Остальные за ним наблюдали.

Я так перетрусила, что из того, что он говорил, не могла понять ни слова. Такая встреча и днем то не ахти как приятна, а тут среди ночи в пустом трамвае. "Плохи мои дела,- подумала я,- особенно если серьезно пристанут". Их тоже можно было понять - в такую поздноту только бляди в одиночку разъезжают в пустых трамваях, приличные женщины сидят дома. Возможно, и вид у меня на тот момент был соответствующий.

Выручила меня проходная родного завода, у которой в вагон вошли несколько наших рабочих. Один из них меня узнал, поздоровался, обратившись по имени-отчеству, и спросил, откуда я так поздно. Облегченно переведя дух, я ответила так, чтобы услыхала и веселая компания, что еду из пионерлагеря, и что электричка сильно запоздала.

Когда я вышла из трамвая неподалеку от своего дома, дождь все еще моросил. Однако стоило мне пройти десяток шагов, как капли стали крупными и зачастили. Я, конечно, ускорила шаг, но это меня не спасло. Слившиеся воедино вспышка молнии и оглушительный удар грома раскололи округу, а с неба потоком хлынул ливень. Через минуту уже было не понять бегу я или плыву.   Так,  наверно, начинался всемирный потоп.

 Квартира встретила меня пугающей тишиной: ни шума холодильника, ни даже тиканья часов. В прихожей к зеркалу было прилеплено послание от мамы, которым она извещала меня о том, что она с кошкой на даче у подруги и возвратится только в конце месяца. Выходило, что ее не будет еще почти неделю. Хорошо хоть догадалась записку оставить, иначе, что бы я подумала.  

Пока я  изучала  послание,  подо мной по полу образовалась огромная лужа. Поэтому, чтобы не следить по всей квартире, я прямо в прихожей сбросила с себя всю мокроту и только после этого отправилась на поиски чего-нибудь сухого из одежды. Первое, что попало мне под руку, было большое махровое полотенце, и это меня вполне устроило.

 Несмотря на свежую сырость на улице, за закрытыми наглухо окнами квартиры стояла до того затхлая духота, что дышать было трудно. Но при такой грозе я все же не рискнула открыть форточку. А вдруг влетит шаровая или какая другая молния.

Но самым грустным было то, что холодильник был пуст и отключен, а в животе у меня урчало от голода.

- Придется терпеть до утра,- сказала я себе и отправилась в ванну. Хорошо, хоть, горячую воду не отключили - летом такое было вполне возможно. Я с наслаждением погрузилась в душистую пену и балдела, как вдруг заметила, что напеваю веселенький мотивчик. Значит, пошла на поправку.

Выйдя из ванны, я все же принялась "шарить по сусекам" в  надежде найти что-нибудь съестное, ведь наверняка же где-нибудь что-нибудь завалялось, и с восторгом обнаружила банку сгущенки. Это уже было кое-что! Можно хоть чаю напиться.

После ванны и чая я, в благодушном настроении, отправилась спать. До чего, однако, приятно плюхнуться в свою родную постельку. Некоторые считают, что сон сокращает нашу и без того короткую жизнь, но мне он доставляет только удовольствие, особенно если приходит сразу и продолжается непрерывно и долго. Сейчас я за ночь просыпаюсь по нескольку раз, и это очень грустно.

 Разбудил меня оглушительный удар грома.

За окном бушевала буря: завывал ветер, швыряя в стекла крупные капли, и грохоча ветками дерева по раме, в водосточной трубе рядом с окном громыхала вода, вспышки молний следовали раз за разом, заливая комнату белым, как от электросварки, светом, и беспрерывно громыхало. Когда молнии гасли, в комнате устанавливалась тьма. Глаза не успевали привыкнуть, как опять следовала вспышка молнии и удар грома.

- Давненько такого не было,- говорю я себе и вспоминаю, что нужно выдернуть из телевизора антенну. Как бы в нее молния не попала.

Вдруг по железу подоконника  гулко забарабанило. Град. По звукам ударов определяю, что градины внушительных размеров. Не позавидуешь тому, кто оказался на улице. После града вспышки молнии стали реже и бледнее, как зарницы, а гром отдалился - гроза ушла за реку. Дождь тоже стал спокойнее.

Отодвинула штору и увидела, что на дворе совсем темно, фонари не горят. Включила свет, чтобы посмотреть, который час. Свет не включился. Как оказалось, буря повредила линию, оставив весь район в темноте. При очередной вспышке я попыталась посмотреть на часы, но они стояли. Дождь им не пошел на пользу. Еще одно "не слава богу".

 Гроза ушла, а во мне началась буря нахлынувшего желания. Мое тело вспомнило вчерашнее. Голова моя готова была лопнуть, а сердце - разорваться. Я изнемогала, теряла контроль над собой. Такого со мной еще никогда не было.

"Наташенька, радость моя, солнышко мое. Только ты мне сможешь помочь",- бормотала я как заклинание, вспомнив ее  ласки, и вдруг принялась одеваться, чтобы бежать к ней. То, что по дождю и среди ночи, меня не тревожило, хотя в трамвае я обмирала от страха, только при виде нескольких поддатых мужиков, у которых, возможно, и в мыслях то не было ко мне приставать. И тут в моей голове просветлилось: "Ей сейчас не до меня. Она скоро уже рожать должна. Как я могла забыть? Завтра к ней  пойду." После такого просветления, я как-то сразу угомонилась, разделась, легла, заснула и мирно проспала почти до полудня.

Когда я раздвинула шторы, за окном ярко светило  солнце. Его лучи высветили даже самые пыльные углы моей комнаты, и я сказала:

- Надо сделать генеральную уборку.

 День выдался солнечным, но приятно-прохладным. Воздух, еще сырой и пропитанный озоном, был свеж и прозрачен. Небо, без единого облачка, светилось приятной голубизной. Несмотря на то, что солнце и легкий ветерок к моему выходу в свет успели немного подсушить, тротуары и проезжая часть улицы местами были еще в жидкой грязи. Поваленное бурей дерево перекрыло проезд и оборвало провода, поэтому трамвай не ходил, и мне пришлось идти пешком, рискуя испортить туфли.

 "Эх! Посидеть бы где-нибудь, да попить кофейку... В Париже, Таллинне, Риге или, на худой конец, в Сухуми",- размечталась я и, отстояв получасовую очередь в сберкассе, позавтракала в ближайшем кафе,  где вместо кофе подавали бурду в мутных граненых стаканах. После этого отправилась в парикмахерскую, привести в порядок прическу, лицо и руки.

После парикмахерской я в гастрономе запаслась кое-какой едой, но домой я не спешила, тянула время, опасаясь повторения ночного кошмара. Зашла в кинотеатр, где как раз начинался дневной сеанс. Просидев около часа во мраке пропахшего вчерашней публикой полупустого зала и недосмотрев до конца надуманные страсти, я вдруг сорвалась и угорелой кошкой понеслась домой.

Наш дом, творение  раннего социализма, лучшие времена которого давно миновали, ремонта не видел с тридцатых годов, когда его наскоро слепили и заселили.  Листья разросшихся вдоль его стен тополей скрывают не только убогость его архитектуры, но и облупленные стены и рушащиеся балконы, на которые не рекомендуется выходить еще с тех пор, как мы в него въехали. В каждом подъезде нашего дома по два входа: парадный, с крыльцом и козырьком над ним, выходящий на улицу, и черный, ведущий во двор, однако мы пользовались черным, а парадный всегда был заколочен и завален всяким хламом.

 Когда мы перебрались в Н и поселились в нашем доме, через дорогу от него располагалась рабочая слобода, почему-то названная “Шанхаем”. Это была беспорядочная череда деревянных строений в стиле барака. Там в тесноте и смраде ютились так называемые лимитчики, люди буйные и обозленные на весь свет. Они приходили на завод для выполнения неквалифицированной работы на год-два – подзаработать, застревали на годы, если не на всю жизнь.

Гульбище в “Шанхае” не прекращалось никогда. И зимой, и летом, и днем, и ночью оттуда доносились пьяные крики и пенье. Первая смена веселилась вечерами, вторая – по ночам, а ночная начинала прямо с утра. Гулял класс-гегемон. Дрались там скопом, барак на барак, бывало и со смертельным исходом. Самогон варили на всех, прямо в бараках. Говорили, что мест на всех не хватало,  поэтому некоторые обитатели “Шанхая” спали посменно. Посторонним в эту обитель пролетариев было лучше не соваться - могли просто так поколотить и даже ножичком ткнуть. Милицию там тоже не жаловали. Через дорогу, как через границу,  к нам во двор шанхайские не ходили, хотя на заросшем полынью газоне напротив наших окон часто можно было увидеть их тела загорающими или то отдыхающими после перепоя.

Не помню когда, но точно, после того как от нас ушел Филимон, “Шанхай” начали постепенно ликвидировать, снося бараки и застраивая это место панельными пятиэтажками “хрущебами”. В них переселяли обитателей этих трущоб, которые и в новом жилье свято сохраняли прежние традиции.

 Я наш двор не любила и никогда в нем не гуляла, стараясь поскорей прошмыгнуть к себе. Поэтому знакомыми среди соседей, моих сверстников, не обзавелась. Какие-то они все были серые, немытые. Та же рвань, что и в “Шанхае”, только чванливая. Что парни, что девицы. Кое-кто из них вышел в люди, но многие стали шпаной, и даже попали в места не столь отдаленные.

Первое, что я увидела, войдя в него - на детской площадке,  под грибочком, рядом с моим подъездом сидел мой "пионер" - о ужас! Судорога пронеслась по моему телу, от кобчика по позвоночнику к сердцу. В изнеможении я прислонилась к дереву, а рука непроизвольно зашарила в сумочке в поиске валидола. Тем временем "пионер" обернулся и оказался не пионерского, а пенсионерского возраста. Сердце сразу же отпустило.

На трясущихся ватных ногах я вползла на свой этаж, лифта у нас нет, долго возилась с замком, пытаясь попасть ключом в замочную скважину, а когда, наконец, открыла дверь, то разразилась истерикой. Однако истерика истерикой, а "спасение утопающих - дело рук самих утопающих". Поэтому, отдышавшись, я отыскала в аптечке, которая у нас почему-то висит на стенке в прихожей (так было и до нас), таблетки валерьянки, проглотила сразу несколько штук и тут же в кресле, которое мы никак не могли собраться выбросить, вырубилась.

 Растормошила меня соседка, вдова начальника одного из цехов. Она увидела мою незапертую дверь, а, заглянув, меня в кресле, вошла. Хорошо еще, что милицию не вызвала. Вот бы насмешили. Надолго бы хватило разговоров.

 День клонился к вечеру - еще не сумерки, но уже и не день.

Я предложила соседке попить со мной чаю, но она, странно на меня поглядела и убралась к себе.  

Я пила чай с печеньем, намазывая на него совсем растаявшее масло, и с грустным смехом вспоминала, что творилось со мной во дворе. Что это было? Желание встречи или страх ее? Наверно, и то и другое, но окончательно я так и не решила.  

После чая я отправилась навестить Наташу.

Беременность ее совершенно изменила. Лицо расплылось в бесформенный блин, вместо талии выросло необъятных размеров брюхо, а ее ядреная, изящная попка превратилась в широченную задницу. (Разродившись, она очень скоро восстановила прелесть.) Когда она передвигалась, то создавалось впечатление, что она и ее живот делают это по отдельности, что живот тащит ее на буксире. Но и такой, изменившейся до неузнаваемости, я ей завидовала доброй завистью. А еще у нее появился новый, неведомый мне запах, от которого я балдела.

 Мы с ней даже не у спели обменяться любезностями, как после работы явился ее Петрович. С тех пор, как я его видела в последний раз, он поправился, стал степеннее – как никак начальник большого цеха, но дома оставался все таким же неугомонным, уютно себя чувствующим под пяткой любимой женушки. Увидев меня, он обрадовался и рванулся сбегать за тортом, но мы его успели остановить, сообщив, что о торте я позаботилась. Тогда он рассказал нам свежую байку:

"Выступает на митинге представитель трудового коллектива:
"Я не знаю, кто такая Чиля, я не знаю, кто такая Хунта,
но если не отпустят Луис с карнавала,
я завтра на работу не приду и призываю всех следовать моему примеру!"

 После ужина, который нам устроил Петрович, мы с Натали уединились на кухне и пили чай с "коровкой", такие липнущие к зубам конфеты - вернейшее средство для получения кариеса и потери пломб и потешались теперь уже над ее очередной байкой. Она рассказала ее, поглаживая свой безразмерный живот:

Маленькая девочка подходит на автобусной остановке к пузатому дядьке:
- Дяденька, ты кого ждешь?
- Автобус.
-  Ого! А моя мама девочку.

Мы пришли к согласию, что Наташа по всем показателям тоже ждала автобус.  

 Уже все приличия прошли, а я все не уходила от них. Как мне было сказать, что мне страшно возвращаться к себе домой, что я боюсь себя самой? Однако делать нечего, пришлось посвятить Наташу в мое злоключение с Костей, и рассказать о ночном кошмаре.

Она, с присущей ей легкостью, сказала, что "клин клином вышибают", что "Бог делает все к лучшему" и много других благоглупостей, которые на поверку оказывались мудростями, и предложила мне ночевать  у них.

- А хочешь, я устрою тебе ванну с морской солью?- предложила она, когда вопрос с ночевкой был решен,- Очень успокаивает.

- Звучит заманчиво,- ответила я,- А не тяжело тебе будет возиться в твоем то положении?

 - А ты мне поможешь,- ответила она и вышла. Я же, не придав значения разговору о ванне с морской солью, задремала в кресле, а немного погодя мне вдруг стало очень приятно. Гляжу, а она массирует мои ступни и приговаривает:

- Бедные мои маленькие милые ножки,- приговаривала она, глядя мне в лицо. - Ты у меня очень красивая.  Прелесть ты моя.

Она и правда, пока я дремала, приготовила для меня ванну.

 Ох, как спокойно я спала в ту ночь! А когда проснулась, с кухни уже доносилось шкварчанье яичницы и аромат кофе.

        - Вставай, соня,- заглядывает ко мне Наташа.

- В твоем положении, ты еще и со мной возишься, как с ребенком. Стряпаешь что-то,- отвечаю я, блаженно потягиваясь, и чувствую, что это мне безмерно приятно.

         - Это Максим. Он у меня теперь на все руки мастер, jack-of-all-trades.  Ты, поди, забыла, что сегодня суббота. В лагере то все дни на одно лицо.

         - Счастливая ты, Наташка. Завидую я тебе белой завистью.

- А ты, моя дорогая, паршиво выглядишь. Очень, очень. Тебе бы к морю... на месячишко, и там вести  растительный образ жизни.

- И животный,- вставил вошедший Максим.

- И ты тут же встрял со своими четырьмя грошами.

- Нельзя мне.  Лагерь на мне висит,- отвечаю я. Возвращаться придется.

- Воистину – лагерь, Бухенвальд,- сказала Наташа.- А не послать ли тебе их к едрене Фене. Плюнь ты на них. Ничего они с тобой не сделают.

- Люди мира, на минуту встаньте...,- пропел будущий отец.

 Я прожила у них три дня. Помогала по дому и постоянно подходила погладить живот, в котором шевелилось ОНО. Как потом выяснилось, их там было двое, и звались они Алешкой и Сашкой. Похожи они были друг на друга как две капельки. Бывая у них, я всегда спрашивала: "Ты Сашка?" или "Ты Алешка?" и всегда ошибалась.

- Как ты их различаешь?- спрашивала я у Натали.

         - Да ты что! Они ведь такие разные! Их невозможно спутать,- отвечала она. Ей, конечно, было виднее.

 В лагерь я не поехала. Сказала в парткоме, что они как хотят, но я больше не могу там работать. И мне нашли замену. Послали того, кто меня уговорил поехать. Как оказалось, его с самого начала намечали на это место, но он, тварь хитрожопая, меня уговорил. В конце концов, все обошлось, и мне даже вещички мои переправили с ближайшей оказией.

 Когда выяснилось, что я забеременела, и нужно делать аборт, на выручку мне опять пришла Натали, к тому времени уже благополучно родившая двойню. Несмотря на занятость – там и взявшему отпуск Петровичу дел было выше головы, она договорилась со знакомой  акушеркой и та, частным образом, у себя дома, чтобы не возбуждать излишних толков, за полсотни освободила меня от нежеланного бремени.

  Натали же по такому случаю, рассказала принесенную Петровичем байку:

В поликлинике говорят старушке:
- Бабушка, вы беременны.
- О боже. А
фэзэушники  говорили, что делали мне искусственное дыхание.

- Вот и тебе твой юноша сделал только искусственное дыхание,- подвела итог подруга.- Дыши глубже, моя дорогая. Как сказал бы Петрович: "И у старухи бывает проруха".

Такая вот вышла шоковая терапия, после которой Сережа стал для меня далеким прошлым, давно прошедшим, ушел из моей жизни. У меня даже фотографии его нет. Не снимались мы с ним. И писем не писали. Недаром же говорят, что клин клином вышибают.

Вот и все о Сереже, пусть ему земля будет пухом.


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.