C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
I ПЕТР АНДРЕЕВИЧ И ДРУГИЕ

От скромности ты, дядя, не умрешь

Познакомился Петя с Маргаритой заочно, накануне своего убытия из Москвы в далекую Индию. Случилось это по воле ее отца. В тот день он пребывали в предотъездных хлопотах: укладывал вещи, шустрил по магазинам, запасаясь фотоматериалами, водкой, баночной селедкой. Мама сушила для него черные сухари. Знающие люди ей сказали, что там черного хлеба нет, а она знала, что ее Петенька любит его. Погрызет черный сухарик, и маму вспомнит. Из них и квасок можно сделать, если захотеть. Отец где-то умудрился раздобыть палку сухой колбасы. Тоже не помешает. Ее можно хранить без холодильника.

Неожиданный, переданный с нарочным (дома телефона у них еще не было), вызов к самому Филимону Фомичу Коняжко, начальнику главка, курировавшего строительство завода в Индии, не только нарушил его планы, но и весьма озадачил.

До этого Петя имел дело только с его замами, а с самим боссом не довелось. И вдруг такая честь. "Неужели все отменили командировку, и мне не придется очертя голову нырять в неведомое,- то ли радовался, то ли сетовал он, подъезжая на троллейбусе к зданию министерства.- А противохолерная прививка, а авиабилет в оба конца?" Он представил себе, как уже через два дня мог бы вместо сырого московского лета оказаться под голубым небом и теплым солнцем, и оттого, что это может не произойти, ему стало очень грустно: "Спрашивается - зачем шею мыл".

В приемную начальника Петя явился заранее, в 10-50. Войдя, он назвался широкоплечему красавцу, вопросительно взглянувшему на него сквозь стекла дорогих очков - овеществленной надписи "без доклада не входить!" - и сказал, что Филимон Фомич просил его к нему зайти.

- Товарищ Коняжко не просит! Товарищ Коняжко вызывает! – поставили его на место дорогие очки, и, сверившись со списком в записной книге-календаре, добавили,- Товарищ Коняжко примет вас в 11-00, как вам назначено.

Ровно в одиннадцать помощник (встав с места, он оказался квадратным коротышкой с непропорционально большой головой) открыл обитую искусственной кожей в медных шляпках гвоздей дверь, впустил Петю и закрыл ее за его спиной. И он оказался в освещенном тусклой лампочкой ящике площадью метр на метр. “Такую “мышеловку” мог придумать только извращенец”- подумал он, поскольку тогда еще не знал, что то была не прихоть идиота, а система, при которой поднявшийся над общей массой чиновник старался, как мог, отгородиться от простых смертных. "Мышеловка" перед кабинетом была одним из элементов той изгороди. Еще - черная "волга", обязательно черная с антенной на крыше. Такую даже самые ретивые гаишники не рисковали останавливать.

Постояв несколько секунд в растерянности, он осторожно толкнул похожую на первую, тоже обитую искусственной кожей в медных шляпках гвоздей, дверь и попал в полумрак: Шторы на окнах были задернуты и почти не пропускали дневной свет. Было накурено, не продохнуть.

На достаточном удалении от входа, на расстоянии более пяти метров горела настольная лампа под зеленым абажуром, но освещала она только поверхность стола, руки и грудь сидевшего за ним человека. Он сосредоточенно что-то писал и при этом нещадно дымил, не замечая или делая вид, что не замечает, вошедшего.

Петя остановился в нерешительности, не зная как ему быть дальше. Подождав с минуту, он покашлял, намекая: "Я здесь, гражданин начальник".

"Гражданин начальник" намек услыхал, медленно, будто нехотя, поднял голову, посмотрел в сторону потревожившего его шума замутненным государственной заботой взглядом и спросил глухим басом:

- Кто еще там? Проходите. Чего стали у двери?

Петя пошел на свет, но в полумраке наткнулся на стул и повалил его. Вместе с шумом его падения под потолком неярко засветилась люстра. В ее свете он увидел, находится в достаточно большой комнате, все стены которой были заставлены шкафами, а середину занимал длинный на весь кабинет стол для совещаний. Один из стульев у него и попался на его пути. Сам же начальник сидел за другим столом.

Когда Петя, поставив стул на место, приблизился к столу начальника, тот вдавил в пепельницу окурок и произнес:

- Ну-с! Я вас слушаю, м-маладой челавек. С чем пожаловать изволили?

Он рассматривал на Петю изучающим взглядом, от чего у того возникло ощущение какого-то непорядка в одежде, например, расстегнутой ширинки. Он едва удержался, чтобы не проверить, не так ли это.

- Вы, Филимон Фомич, просили меня к вам зайти,- хрипло выдавил он из себя. При этом его голос прозвучал до того подхалимски-подобострастно, что ему сделалось противно.

- Хм... Просил..., хм, - и резко,- Фамилия?!

Все тем же заискивающим голосом Петя назвал себя.

На столе, кроме лампы, пепельницы, полной окурков, пачки "беломора", перекидного календаря и стакана с остро заточенными разноцветными карандашами, алела папка с тисненной золотом надписью "Для доклада", которую он закрыл, когда Петя приблизился. Посмотрев на календарь, начальник удовлетворенно хмыкнул.

- Панков? Тэк-тэк-тэк. Помню, помню. Прошу вас садиться, товарищ Панков,- он указал на стоявший напротив него стула.- Мы направляем вас Индию на… (он назвал объект). Так?

- Да,- ответил Петя, сел на указанное ему место и оказался перед боссом, как оркестрант в оркестровой яме перед дирижером, поскольку стол начальника стоял на некотором возвышении, своего рода подиуме, с которого тот взирал на него.

Задав несколько общих вопросов, и выслушав на них ответы, Коняжко заговорил сам. Он говорил о внешней политике, о положении в Индии, о правящем Индийском национальном конгрессе, который мы поддерживаем, и еще о чем-то. Голос его, низкий и сипловато-скрыпучий, был значительно мощней, чем можно было ожидать от небогатырской комплекции говорившего. По ходу у Пети даже возникло желание заглянуть за спинку его кресла, убедиться, не прячется ли там другой человек, хозяин рокочущего баса.

Филимон Фомич говорил и говорил, упиваясь широтой и глубиной своих познаний. Петя слушал его и соглашающее кивал, стараясь, не приведи Господи, не повторить казус, случившийся как-то в его институтской группе на лекции.

Был у них в группе одноглазый студент. Вставной глаз у него не закрывался, и это его свойство он использовал для того, чтобы спать на лекциях: закроет живой глаз ладонью, а искусственным пристально смотрит на белый свет. Обычно он выбирал место в задних рядах, а тут его угораздило устроиться прямо перед кафедрой. Как обычно, он по привычке заснул, вперив в профессора вставное око, и спал так крепко, что пропустил конец лекции.

Сходивший с кафедры лектор, встретив внимательный взгляд студента, остановился. Ему показалось, что коллега (так он адресовался к ним) хочет задать вопрос. Он подошел поближе, но коллега продолжал молчать и пристально на него смотреть. Тогда он потрогал плечо внимательного слушателя, и тот пробудился. Спал он так глубоко и сладко, что у него слюни потекли по подбородку.

Чтобы не попасть в подобную ситуацию Петя сосредоточился на разглядывании внешности своего vis-а-vis, и, не вдаваясь в то, что говорилось, старательно делал внимательное лицо.

Филимон Фомич был еще не стар – возможно, немногим за пятьдесят, но уже заметно потрачен процессом старения. Лицо его, удлиненное, с обвисшими дряблыми щечками, двумя подбородками и мешками под глубоко сидевшими глазами, имело застиранный цвет.

Начиная свою речь, он щелчком в дно пачки выбил папиросину, размял ее в пальцах, дунул в мундштук, чиркнул зажигалкой, сильно, так что послышался треск сгоравшего табака, затянулся и выпустил в сторону Пети струю сизого дыма.

Тот молча чертыхнулся и пожалел, что не курит. Как было бы здорово тоже дунуть дымом в сторону этого м......

При разговоре Филимон Фомич откинулся на спинку кресла и так высоко поднял оба свои подбородка, что дырки его хрящеватого с горбинкой носа стали вровень с глазами, превращая лицо в двустволку с оптическими прицелами под грозно топорщившимися мохнатыми бровями. И сидевшему на неудобном, с прямой спинкой стуле, Пете это ружье целилось прямо в лоб: шаг влево, шаг вправо – и хана... "А если посветить с затылка, то через эти дырки, наверно, свет будет виден?"- подумал он и чуть не прыснул от этой мысли.

Несмотря на то, что говоривший держался очень важно, было заметно, что телесная несолидность его очень угнетала. Преодолевая этот свой недостаток, он как бы становился на воображаемые цыпочки. Но, как известно, на цыпочках (даже воображаемых) долго не простоишь.

Говорил он нудно и, если бы не был начальником, то Петя уже послал бы его ко всем чертям, или, по крайней мере, поднялся бы и ушел. Но он уже тогда начал потихоньку расставаться с присущим молодости максимализмом и постигать науку почитания начальства, по принципу: я - начальник, ты - дурак; ты - начальник, я – дурак, и у него начала складываться циничная убежденность в том, что начальники всегда глупее своих подчиненных. Потому они и начальники. Бедняги об этом не ведают, а, скорее всего, забывают, как только выбиваются начальниками. Поэтому, слушая, Петя всеми силами старался показать, что он - весь внимание. Как ни старался - не вышло.

Он, некстати, обратил внимание на то, что костюм на начальнике был хотя и дорогой, но ему явно великоват, будто с чужого плеча. "Странно! При его то доходах",- удивился Петя и вспомнил соседа по дому - такого же, как Филимон Фомич, мелкотелого мужичка. Участник войны, сапер с тремя орденами Славы, хороший человек и любитель выпить в компании, он, захмелев, любил поговорить о войне. Рассказы о своих подвигах, а ему было что рассказать, он всегда начинал словами: "Мы, сибиряки! Богатыри!", чем очень веселил своих собутыльников.

- Тебя, Платоша, понечайности соплей перешибить можно,- язвил кто-нибудь из присутствовавших,- а ты – богатыри, богатыри.

Услыхав такое кощунство в свой адрес, Платон Михайлович – так его звали, забывал о том, что хотел поведать, "лез в бутылку", начинал бузить. Мог и в драку полезть. Дружки, знавшие его много лет не обижались на него, успокаивали и отводили домой. Но в следующий раз все начиналось сначала. Наверно, ни одной из своих боевых историй он так и не рассказал.

Этот, далеко неглупый (когда не пьян) человек, всегда покупал себе одежду большего, чем требовалось размера, видимо, полагая, что сорок шестой, третий рост недостойны его богатырской сущности. Не исключено, что и сидевший перед ним чиновник относился к той же героической породе.

Не к месту вспомнив чудака-соседа, Петя улыбнулся. И хотя улыбка только мельком пробежала по его губам, она не ускользнула от внимания говорившего.

- Чему вы, молодой человек, улыбаетесь? Чего такого смешного я вам говорю? Скажите! Я тоже посмеюсь вместе с вами,- в голосе начальника зазвенел булат.

Петя растерялся. Что тут ответишь? Только если: “Виноват, ваше превосходительство, исправлюсь”.

- Может вам не интересно? Вы так и скажите. Времени для пустых разговоров у меня нет!- при этих словах лицо его странно сморщилось, сжавшись от подбородка вверх к крыльям носа, из продолговатого сделалось округлым, похожим на печеное яблоко.

"Ну и болван",- подумал Петя. Он едва не произнес это вслух, но все же чем-то выдал себя, потому что начальник, будто угадав нелестную для себя характеристику, вскочил с места и, обойдя стол, решительными шагами направился к нему. По пути он задержался у окна, отогнул штору, зачем-то потер ладонью бледный лоб, будто что-то решая, и отдернул ее.

Солнечные лучи, ворвавшись в кабинет, осветили шкафы с папками и железяками и табачный дым, поднимавшийся от пепельницы с плохо загашенными окурками.

“Вредный цех. Молоко нужно выдавать“,- подумал Петя, не зная, как дальше будут развиваться события. Когда его глаза окончательно освоились с залившим комнату ярким светом, Филимон Фомич уже стоял перед ним.

Ошарашенный столь бурной реакцией начальника, Петя заблеял подхалимствующим ягненком:

- Все... очень... интересно! Я просто... подумал... о сссвоем.

Услыхав такое, Коняжко в картинном изумлении вперил в него свой испепеляющий взгляд и, многозначительно подняв вверх указательный палец, изрек:

- О своем, молодой человек, будете думать в свободное от работы время. А сейчас мы с вами на работе! Работаем.

“Кто работает, а кто еще только собирается”,- подумал Петя, а Филином Фомич тем временем продолжал изливать свой гнев:

- Если вы собираетесь так же относиться к делу и там, куда мы вас направляем, то ничего путного у вас не получится. Вы на корню завалите дело, которое вам доверяет ГОСУДАРСТВО.

Он так выговорил слово "государство", что даже на слух оно состояло из одних заглавных букв, и себя он явно отождествлял с ним. При этом скулы его свекольно побагровели, а лоб покрыла торжественная бледность. Напирая на Петю арбузом живота и грозя перед его носом желтым от никотина пальцем, он продолжал рокотать:

- Тогда вам точно будет не до смеха. Это я вам обещаю! Ничто вас не спасет!... Зарубите это себе на носу!... Это я вам говорю по-дружески!

В ответ Петя повел плечами. Хорош друг, ничего не скажешь. "С такими друзьями и враги не нужны... Боже, избавь меня от таких друзей..."

Когда Коняжко спустился с подиума, а Петя встал со стула, то он оказался на полторы головы ниже подчиненного, и ему пришлось смотреть на него снизу вверх. Такое положение его еще больше раздражило, и рокот его голоса, нарастая девятым валом, стал предрекать на голову Пети будущие неприятности и кары.

Под напором начальственного брюшка он пятился, и при этом трогал свой нос, на котором начальник приказывал что-то зарубить, и в нем начинала закипать ярость, типа: "Да пошел бы ты знаешь куда, крыса министерская!", которую он с трудом сдерживал.

Но босс вдруг отставил в сторону ярость и заговорил совершенно в другом тоне:

- Дорогой Петр... хм… Андреевич, на объекте, куда МЫ тебя направляем, переводчицей работает моя дочь. Будь так добр, отвези ей от меня небольшой подарок. Там,- он ткнул пальцем в сторону стоявшей у стены сумки среднего размера,- гостинцы для девочки и кое-что по-мелочи. Дело молодое, сам понимаешь... В кармашке - карточка с ее реквизитами (так и сказал - с реквизитами).

И хотя тон его был примиряющим, он не просил, он поручал, давал задание, оказывал высокое доверие. В завершение этих слов последовал многозначительный кивок головы, дающий понять, что аудиенция окончена. Кивок этот был исполнен особым манером, снизу вверх. Дома, перед зеркалом, Петя попытался воспроизвести нечто подобное, но у него не получилось. Навыка не хватило.

Прощального рукопожатия не последовало. В последний момент Филимон Фомич передумал и убрал, потянувшуюся для этого руку, в карман, якобы за платком, и добавил:

- Удачи тебе, Петр Андреевич! А содержимое сумки ты дома просмотри, не стесняйся, чтобы не возникло проблем с таможней. Они не приветствуют провоз передач для других. Могут конфисковать, если узнают.

Сказав это, он повернулся к Пете спиной, скорым шагом пошел к себе на место и, даже не дождавшись пока он покинет кабинет, утупился в бумаги. Переходом на ТЫ он показал Пете, что высочайше простил ему неучтивую ухмылку.

Только оказавшись на улице, Панков понял, что так неуместно возникшая ухмылка едва не стоила ему загранкомандировки. Коняжко сразу уловил, что она относилась к нему лично, поэтому если бы не сумка, которую нужно было доставить по адресу, то расклад мог получиться не в его пользу. В обоснование нашлась бы дюжина убедительных объяснений. Но для ублажения любимой доченьки гражданин начальник готов был поступиться даже собственным самолюбием.

"И чего это он нервный такой? Может, геморрой разгулялся или несварение желудка?- недоумевал Петя по пути домой. - Или переутомился, изображая из себя шибко умного. Это, поди, тоже не легко дается". Уже на месте, один из его коллег выдал тайну, что Филимон Фомич с каждого командируемого брал мзду, размер которой зависел от срока и должности. Тогда Петя предположил, что его нервность могла быть из-за упущенной выгоды. С него то ему ничего срубить не удалось, поскольку, они им заткнули возникшую прореху. Петя ведь даже отказывался ехать.

Но разговор с Коняжко имел и другой результат. Идя на вызов, он все еще был в некотором сомнении, правильно ли он сделал, что согласился, хотя пути назад уже не было. Теперь у него развеялись последние сомнения, и даже появилась уверенность: "Если такой тупоголовый тип может управлять целой отраслью,- подумал он,- мне ль не разобраться в какой-то паршивой железяке", и сказал себе:

- Надо, Петя! Надо, Петр Андреевич! Не святые на горшках сидят.


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.