C'EST LA VIE

(се-ля-ви)

МАЛЕНЬКИХ ЧЕЛОВЕКОВ

И даже достигая высот они остаются маленькими, а потому… "Не судите, и не
будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете;"
Евангелие от Луки, гл.6, ст.37

В.Ф.Косинский

(роман-ностальгия)
продолжение
II ПОСМЕРТНЫЕ ЗАПИСКИ МАРГАРИТЫ ФИЛИМОНОВНЫ, КОТОРЫЕ ОНА ДЕЛАЛА БЕССОННЫМИ НОЧАМИ

Нитка 9 ВПЕРВЫЕ ЗАМУЖЕМ

Разведка боем

Под предлогом, у меня возникли неотложные вопросы по его материалам, я решила сама наведаться к нему домой. Расчет мой строился на том, что в своем доме он будет решительнее, смелее - дома ведь и стены помогают. И я на чужой территории буду себя чувствовать свободнее.

Жил Федор Анатольевич один в большой четырехкомнатной квартире в доме расположенном на то ли еще Калужской заставе или уже площади Гагарина, что на Ленинском проспекте.

Я позвонила ему, рассказала суть проблемы и испросила позволения заехать к нему на полчаса, мол, работа застопорилась, и услыхала:

- Замечательно! Чудесно! Превосходно! Прошу пожаловать в мою, не обессудьте, холостяцкую берлогу на чашечку кофе.

- Когда вам будет удобно, чтобы я пришла?- спросила я.

- В любое время! Я всегда рад вас видеть.

Перед походом я основательно потрудилась над своей внешностью: посетила в косметический салон - массаж, прическа и все прочее, ну и оделась, конечно, соответствующе. На мне было в меру легкомысленное платье, в тон ему туфли, а на шее, кокетливо прикрывая не слишком глубокий вырез, косыночка - элегантная простота. Я, наверное, слишком детально все описываю, но тогда для меня эти мелочи имели большое значение.

Добиралась я долго, время тянула, готовая каждую минуту повернуть назад - отказаться от своего намерения. Поэтому, несмотря на то, что неподалеку от места назначения была станция метро, я отправилась наземным транспортом.

Троллейбус провез меня по старой части Ленинского проспекта мимо старых больниц и высадил прямо у нужного мне дома. Место во всех отношениях примечательное, дом тоже. Их там таких два, похожих, как близнецы, с двумя странными, если не сказать странными башенками на самом верху. Позднее, когда я там поселилась, то узнала, что в нем жило много отставных шпионов или, если хотите, разведчики – хрен редьки не слаще. Муж мне никогда об этом не говорил, наверно сам был одним из них.

Была вторая половина теплого, не жаркого дня раннего московского лета. Сразу за домом, на склоне к Москве-реке начинался Нескучный сад. Насколько я могу себе представить, в этих местах проходила тургеневская "Первая любовь". А вот как они описаны в одной старой, затрепанной, без конца и без начала старой книге, на которую я наткнулась в библиотеке мужа: "...превосходный Нескучный сад с дворцами в нем. Прежде это место принадлежало графу Орлову, откуда он на роскошно убранных превосходных конях выезжал на охоту или на прогулку в Петровский парк или Сокольники. …В Нескучном саду гремела музыка, пели песенники, водились громадные хороводы ..." Даже совсем недавно, уже после войны, там была окраина Москвы, с полями и огородами.

Хозяин ждал меня, весь в нетерпении, при параде и при полном отсутствии рабочего настроения.

- Счастлив лицезреть вас, дорогая Маргарита Филимоновна, в добром здравии и, как всегда цветущей,- высокопарно продекламировал он.

Берлога у него оказалась что надо. Пятикомнатная, не совсем обычной планировки. По достаточно широкому коридору, стены которого были до потолка в книжных полках, он провел меня в гостиную: Картины в дорогих рамах, шкафы красного дерева полные книг и безделушек, тяжелые бархатные портьеры, толстый, мягкий ковер на полу, в котором утонули мои каблуки, старинные стол и стулья, красивые фарфоровые вазы, бронзовые статуэтки. Каскад хрустальной люстры сиял в проникавшем через окно солнечном свете. И хотя мне раньше не доводилось бывать у профессоров, а быть может и потому, что не доводилось, квартира показалась мне именно такой, какой она должна быть у профессора: немного захламленная и с книгами, повсюду, часто в самых неподходящих для этого местах.

Для того чтобы освоиться в незнакомой обстановке, я подошла к резному красного дерева шкафу, в котором на полках за стеклом были расставлены фигурки из слоновой кости, красного и сандалового дерева и фарфора, а также несколько диковинных морских раковин. Я открыла дверцу, взяла одну из них и залюбовалась причудливым узором на ней.

- С Кубы привез,- пояснил хозяин.- Если вы приложите ее к уху, то услышите шум ее родного Карибского моря.

"Эко его носило",- подумала я, приложила раковину к уху и, правда, услыхала шум то ли морских волн, то ли отголосков шума городского.

Среднюю полку этого шкафа, самый его центр, занимали совершенно неприметные вещицы, на которые я бы и не обратила внимания, если бы хозяин сам не привлек его к ним. Там на специальных подставках были расставлены курительные трубки. Несколько десятков, разных видов и размеров.

- Я коллекционирую трубки. Это - моя многолетняя страсть,- сказал Федор Анатольевич,- Когда-то я курил. В основном трубку, но пришлось отказать себе в этом удовольствии.

Когда я закончила осмотр трубок, он показал мне оправленную в рамку фотографию ничем не примечательной трубки, с двумя светлыми пятнышками. Оказалось, что иметь такую в своей коллекции было его голубой несбытной мечтой, что по цене она сравнима со всем, что имелось в доме. Он рассказал, что такие трубки изготавливаются в индивидуальном порядке, и стал описывать подробности их изготовления, которые я, естественно, пропустила мимо ушей. Я только запомнила, что под фотографией вязью было написано Dunhill.

- Однако нам пора приступить к делу!- робко вмешалась я его восторженный рассказ о трубке, вернулась к столу и стала раскладывать на нем бумаги.

Но Федор Анатольевич предложил перейти в кабинет, пояснив, что там нам будет удобнее.

- Как скажете, - согласилась я.

Кабинет и, правда, оказался очень удобным. Кроме кожаного дивана, обширного письменного стола, двух глубоких кожаных кресел с широкими подлокотниками и нескольких стульев, в нем были только книги. Много книг. Все стены до самого потолка были сплошь в книжных полках. Книги также были везде, где только было возможно, создавая творческий беспорядок. Некоторые из них были раскрыты или заложены, чем попало, иногда даже другой книгой.

На столе стояла пишущая машинка, маленькая, импортная, электрическая. Я давно мечтала заиметь такую. Только одна деталь, как мне показалось, выпадала из общего порядка. Это был сервировочный столик на колесиках. Но я ошиблась, поскольку пока я раскладывала на столе принесенные мною бумаги, хозяин удалился вместе с ним, а возвратясь, прикатил обратно со всем, что было необходимо для дружеской беседы.

- Займемся мы с вами, наконец-то, делом? - спросила я, притворяясь рассерженной, и даже притопнула ножкой.

- Несомненно. Сейчас и приступим,- ответил Федор Анатольевич, устраиваясь на диване.- Для этого, дорогая Маргарита Филимоновна, попрошу вас, переместиться сюда и отведать, чего нам Бог послал.

И хотя я еще не успела проголодаться, но все на столике выглядело так аппетитно, а хозяин был таким гостеприимным, что отказываться я не стала. Да и беседа за трапезой больше отвечала цели моего визита. Однако, чтобы показать свое рвение к работе, возразила:

- Но мы ведь собирались работать.

- И не смейте говорить о работе. Даже упоминание о ней может испортить аппетит и настроение.

- Ладно, не буду,- согласилась я,- но...

- Никаких "но"!- решительно пресек он мою попытку возразить.

"Не очень то и хотелось",- цинично заключила я про себя, но изобразила недовольную гримасу.

И мы приступили к трапезе. Разговор пошел об искусстве, политике и оккультизме, мифах и библейских притчах. Оказалось, что он был знаком с Пикассо, Малевичем, Сальвадором Дали, Пастернаком и многими другими.

Несмотря на неожиданные переходы, я, как мне казалось, ловко обходила непонятные мне темы, переводя разговор на те, где я могла хоть что-то сказать. Но вообще то я больше слушала, а потихоньку отдавала дань угощению, которое и впрямь было очень вкусным. Я так увлеклась, что забыла о цели своего визита.

- Мне нравится, на вас смотреть,- сказал вдруг Федор Анатольевич. - Смотреть, с каким чувством едите. Терпеть не могу варваров, которые пожирают разбора, лишь бы брюхо набить – свершить физиологический акт. Умение наслаждаться едой – это то, что поднимает нас над животными миром.

"Не жрать, пусть и красиво, ты сюда пришла. Не для того шею мыла?"- напомнила я себе и принялась потихоньку охмурять хлебосольного хозяина: то невзначай прислонюсь к нему плечиком; то, что-либо рассматривая, прижмусь виском к его виску; косыночка моя при этом спала, открыв соблазнительный, как я полагала, вид. Робко положенную мне на коленку ладонь, я, доставая из вазочки конфету, невзначай уронила и отодвинулась, но на самую малость, чтобы не потерять контакт.

Потом мы пили ликер, кофе, ели конфеты и пирожные и вели светскую беседу:

- A vorte sante, ma cher Ма-р-га-ита Фи-ли-мо-новна!

- A la vorte, mon cher Федор Анатольевич!

Кофе мы пили из тончайших старинного фарфора чашечек, ликер - из не менее старинных серебряных рюмочек. Меня умилило то, как Федор Анатольевич, держа чашечку или рюмку, оттопыривал мизинчик. Как кисейная барышня.

Выпив рюмочку ликера откинулась на спинку дивана, показывая, что сомлела, а Федор Анатольевич воспользовался "моей слабостью" для того, чтобы поцеловать меня в шею.

"Момент истины! Пора!"- решаю я и возвращаю поцелуй прямо в губы. Дедушка "отпал", уткнулся лицом мне в грудь и замер. "Лед тронулся, господа присяжные заседатели!"

Оказавшись со мной в постели мой "дон-жуан" сник. Видимо, всплеск сексуальности, который бросил его в мои объятья, прошел, испарился. Оказавшись в таком положении, он, наверно, решил, что все пропало, но я предпочла не заметить его растерянность. На фоне моего еще молодого тела вид его хилой плоти выглядел грустно. Чтобы не смущать его, мы укрылись простыней. Как бы там ни было, но, моими стараниями, он меня "сделал" (помусолил в свое удовольствие) и был счастлив, как дитя.

С этого началась наша vita sexualis, если это можно так называть. ………. Признаюсь, я больше всего почему-то опасалась не того, что у нас ничего не получится, а того, что у него окажется вставная челюсть. Опасения мои оказались напрасными. Челюсть у него была своя.

Когда мы оделись, и я "поправила свое лицо", Федор Анатольевич, приняв почтительно-торжественную позу, даже опустился на колено, и попросил моей руки. "Победа! - возликовала я, но решила немного его "поматросить", - Пусть подобивается еще немного - больше ценить будет".

Я ответила, что его предложение весьма опрометчиво; напомнила ему о его детях и внуках, о своем сыне, которого он еще не видел и с которым ему придется жить, и, наконец, о том, что, решать такие дела нельзя с бухты-барахты. Нам обоим следует все хорошенько обдумать и взвесить, потому мне следует откланяться.


©2006-2017  C'EST LA VIE  Маленьких человековавтор В.Ф.Косинский 
Запрещается полное или частичное копирование, перепечатка, воспроизведение любых материалов романа и сайта http://cestlavie.ru в любой форме. Все права защищены. All rights reserved.